Папин секретарь, Мелва, бывшая учительница и вдова лет, пожалуй, семидесяти, выбрала это письмо из пачки как нечто такое, что мне стоит прочитать. Личное, сказала она. Не отпечатано на компьютере. Открытка с соболезнованиями, наверное, потому что это один из тех немногих случаев, когда люди до сих пор считают нужным писать от руки.

Когда я открыла конверт и пробежала глазами строки, выведенные аккуратным женским почерком, подо мной качнулась земля. Дрожь зародилась внизу, у пальцев ног, и поднялась до самого сердца, хоть я и не поняла, почему письмо произвело на меня такой мгновенный эффект.

Вполне возможно, что женщина, написавшая его, была аферисткой. Или просто ошиблась с адресатом. Написала другой Томми МакКлауд или перепутала буквы фамилии.

После каждого из сорока двух раз, что я перечитывала письмо, мне хотелось прыгнуть в свой пикап и рвануть домой к маме, пусть даже мамы там не было, а дом остался пустой оболочкой, где уцелевшую мебель накрыли выцветшими простынями в цветочек, будто создав маленькую лужайку под крышей.

Но домом были еще и бесконечные мили земли, мерцающие от жары, и теплые воспоминания, звенящие в воздухе вместе с цикадами. Дом притягивал меня как магнит. Мое тело могло быть в сотнях миль оттуда, но душа оставалась там, вцепившись в старый дуб у забетонированного пруда, где я училась плавать по-собачьи.

Говорят, что плечи Линдона Джонсона расправлялись, а сам он успокаивался, как только видел землю своего ранчо под крыльями «борта номер один». Моя бабушка называла его эгоистичным психом, но его поразительная связь с родным клочком земли для меня означала, что с ним все нормально. Я пыталась уехать навсегда, пробить себе новый путь, но счастливее всего и безопаснее всего чувствовала себя на Ранчо Элизабет, где родился мой прапрадедушка и где выросла я сама.

Не особо вдумчивые люди сказали бы, что я так и не повзрослела. Такие называют меня беглянкой.

Но если бы кто-то спросил, я сказала бы, что временно сбилась с пути — с тех пор как четырнадцать лет назад более трехсот килограммов говядины наступили мне на запястье на арене родео в Лаббоке, штат Техас, и сшибли меня с пьедестала седла в обычную смертную жизнь. Черному Дьяволу понадобилось всего две секунды на то, чтобы раздробить двенадцать костей в моей кисти и запястье, а вместе с ними и туманные мечты моей мамы о том, что можно оторвать меня от родео и превратить в концертирующую пианистку. Мои пальцы так и не вернулись в норму.

Прощай, степень в престижном институте музыки Кертиса. Прощайте также, университетские соревнования по родео, потому что даже после года физиотерапии я не могла раскрутить лассо. И здравствуй, тот самый страх, что появляется после травмы у кэтчеров, не давая им правильно бросить мяч, сколько бы тысяч раз это ни получалось у них раньше.

А что я знала, кроме Баха и родео? Когда зажили сломанные кости, я уехала из дома, злая и обиженная, не знающая, чьи мечты мне теперь придется воплощать. Провела первый год в Европе, моталась с рюкзаком по хостелам — классика жанра. Четыре года в Техасском университете принесли мне диплом по детской психологии, еще три года я работала над докторской диссертацией в Рисе. Пять лет в Вайоминге, на Ранчо Хэло — некоммерческой организации, где использовали лошадей в попытках выманить обратно в жизнь больных и эмоционально неуравновешенных детей. Туда меня загнали интернатура и неотразимость докторской степени. Примерно в тот же период я ощутила, как гаснет неотразимость и возвращается моя любовь к лошадям.

А две недели назад умер папа, и я вернулась домой, в Пондер. Насовсем. Я не говорила этого вслух, но знала, что больше не уеду отсюда.

Стоит мне на миг прикрыть глаза, и я вижу каждое слово на розовой надушенной бумаге, паутину почерка, от которой все полетело кувырком.

Дорогая Томми, — начиналось письмо. Ты когда-нибудь задумывалась о том, кто ты?

Да все время, отвечала я про себя.