Сэди проводила меня до пикапа. Протянула мне старый пакет из «Нордстрома», в который уложила свою одежду, и бумажную сумку на веревочных ручках с обувью. Предложение мира.

— Это тебе на первое время, — сказала она.

Наши размеры почти совпадают, ее вещи будут мне лишь слегка в обтяжку. Я так торопилась на самолет, услышав о папе, что уложила минимум одежды, а из обуви у меня была только пара потрепанных ковбойских сапог, в которых я улетала.

А теперь я лишилась и джинсов. Зато приобрела пару джортов.

— Томми, ты могла бы привезти ко мне свою одежду. Я не против ее постирать. Уже не помню, когда в последний раз работала старая мамина машинка.

— Я в порядке. Не стоит беспокоиться.

Я захлопнула дверцу, но она осталась стоять у машины, скрестив руки на груди в той воинственной позе, которой я не видела с тех пор, как в четыре года Сэди разозлилась на папу за то, что не дал ей объездить на гольф-мобиле всю нашу собственность. Я опустила стекло.

— Когда ты уезжаешь? — спросила она. — Я имею в виду в Вайоминг? Вернешься к тем детям и своему исследованию? Ты ведь можешь просто забыть обо всем. Оставить ранчо и дела Вэйду, он позаботится.

«Снова сбежишь», хотела она сказать.

— В том-то и дело, Сэди. Я не уеду. Не в этот раз. — В темноте я не могла прочитать выражение ее лица. — Пожалуйста, будь осторожнее, — сказала я ей. — Закрывайся. И включи ту дорогущую систему безопасности, которую установил Вэйд.

— Я хорошо подготовлена, — ответила сестра. Если моя немногословность ее и беспокоила, она не показывала этого. — А то, что ты посоветовала, для нас стандартная процедура.

Я включила первую передачу и судорожно вздохнула. Все, что я любила больше всего на свете, помещалось в крошечный жестяной трейлер, торчащий посреди прерии. И я не собиралась позволять кому-то вроде Розалины Марчетти отнять это у меня. Или обесценить.

— Мы навсегда, — произнесла я слова, которые, будучи девчонками, мы часто писали вместе на тротуаре у школы, на песке пляжей, на запотевших окнах в машине.

Сэди смотрела, как я уезжаю, ее фигурка в зеркале заднего вида становилась все меньше и меньше, пока ее окончательно не поглотила тьма.

* * *

Пикап тащился по колдобинам. Сквозь кроны деревьев мне уже подмигивали запрограммированные системой безопасности фонари у дома. Раз в месяц здесь появлялась команда уборщиков, открывались окна, выметалась пыль, но дом пустовал с тех пор, как мама попала в больницу. Не могу сказать, что меня так уж радовала одинокая ночь после событий последних суток, ведь я не знала, что таится в темноте за освещенным периметром, под луной, которая то выныривала из-за облаков, то пряталась обратно.

Я вышла из пикапа, забросила рюкзак на плечо, в правой руке сжимая пистолет сорок пятого калибра, а в левой чемодан, и двинулась на веранду. Выудила ключ из-под потрескавшегося горшка в кашпо у крыльца. Фамильный призрак покачивался где-то рядом от мягкого ветерка. Воздух был влажным и свежим, как перед грозой. Дверь привычно взвизгнула, когда я толкнула ее и набрала охранный код.

Мы с Сэди еще не разобрали мамины вещи. Нам обеим не хотелось признавать, что она никогда не вернется.

Но я думала о том времени, когда придется многое признать.

Дом казался опустевшим и гулким, будто скорлупа того, что было тут раньше. Я поспешно защелкала выключателями, прогоняя тени, уронила у лестницы рюкзак и пакеты, прошла по коридору, но не в комнату мамы в новейшем крыле, а в сторону кухни и центральной фигуры моего детства — длинного дубового фермерского стола, за которым мы ели, смеялись, учились решать алгебраические уравнения, оставляли на дереве царапины и отпечатки.