Тысячелетнее царствование Христа (Миллениум), пока скован зверь из бездны, не имеет в виду торжества христианства по всей земле или исчезновения всех «нехристей». Этот небольшой земной рай предназначен для избранных святых и мучеников. И только после Страшного суда над душами живущих и умерших завершается великая трагедия земного существования человечества, где праведники редкость, а злодеи и грешники в преизбытке.

В первые годы после появления Апокалипсиса христианам казалось, что пророчества Иоанна Богослова сбываются: Римская империя переживала полосу кризисов, междоусобиц. Во время одной из них сгорел Капитолий.

«Разочарование началось, — писал Ренан, — только после взятия Иерусалима, разрушения храма, окончательного утверждения династии Флавиев. Но религиозная вера никогда не отказывается от своих надежд; притом произведение было темное, допускавшее во многих местах различные толкования… В различные главы пытались вложить смысл, чуждый намерениям автора.

Автор возвестил, что Римская империя не восстановится и Иерусалимский храм не будет разрушен. Надо было найти лазейки для этих двух пунктов. Что касается возвращения Нерона, то от него не так скоро отказались; еще при Траяне простонародье упорствовало в своей вере в его возвращение…

После примирения империи с церковью в IV столетии судьба Апокалипсиса подвергалась большой опасности. Греческие и латинские ученые, не отделявшие будущности христианства от судеб империи, не могли считать боговдохновенной мятежную книгу, суть которой заключалась в ненависти к Риму и предсказании его гибели. Почти вся просвещенная часть духовенства Восточной Церкви, получившая эллинское образование, полная отвращения к милленаристским и иудо-христианским произведениям, объявила Апокалипсис апокрифом. Но книга заняла такое место в греческом и латинском Новом Завете, что изгнать ее было невозможно…»

Католический богослов Иоаким Флорский, по словам Ренана, «первым смело перенес Апокалипсис в область безграничной фантазии и пытался найти в странных образах произведения, относящегося к определенному случаю, которое само ограничивает свой кругозор тремя с половиной годами, тайну всей будущности человечества».

В данном случае Эрнест Ренан рассуждал более как ученый, чем теолог. Ведь в религии священные книги воспринимаются большинством верующих безоговорочно и без сколько-нибудь серьезного интереса к их происхождению. Предполагается, что они провозглашают вечные истины всегда и во всем, вне конкретных стран и эпох. Мистически настроенный человек вообще склонен усматривать в явлениях и событиях материального мира сокровенный смысл, а уж в Библии — тем более.

Историк обратил внимание на характерную особенность видений автора Апокалипсиса: пышную красочность и «особого рода материализм». Идеальный Град небесный показан украшенным золотом и жемчугом, драгоценными камнями: странное сочетание обители праведников и символов богатства сугубо земного. В этом нетрудно усмотреть желание поразить воображение непритязательного читателя или слушателя.

«Более досадная черта — мрачная ненависть к языческому миру, общая нашему автору и всем составителям апокалипсисов… — пишет Ренан. — Его грубость, его страстные и несправедливые суждения о римском обществе шокируют нас… Бедный праведник всегда склонен считать неизвестный ему мир более злым, чем он есть на самом деле. Преступления богатых и придворных представляются ему в крайне преувеличенном виде. Тот род добродетельного бешенства против цивилизации, который некоторые варварские племена вроде вандалов должны были почувствовать четыре столетия спустя, был в высшей степени свойственен евреям пророческой и апокалиптической школы.