Как они предварительно договорились, Фалькон не должен был никого допрашивать между половиной одиннадцатого и полуднем. Он собирался посетить похороны Инес Конде де Техада. Он поехал на северную окраину города, на кладбище Сан‑Фернандо. Приблизившись к кладбищу, он насчитал три телевизионных фургона и семь операторских групп.

На кладбище был весь Edificio de los Juzgados и весь Дворец правосудия. У ворот клубились около двухсот человек, большинство из них курили. Фалькон знал их всех и не сразу смог пробраться сквозь толпу к родителям Инес.

Они и так не были высокими, а после смерти дочери, казалось, уменьшились в размерах. Они словно съежились от огромности этого события, а количество людей вокруг просто ошеломило их. Фалькон произнес должные слова соболезнования; мать Инес поцеловала его и обняла так крепко, словно он был спасателем в этом море человеческих существ. Рукопожатие ее мужа было почти неощутимым. Лицо его было вялым, глаза слезились. За ночь он постарел на десять лет. Он разговаривал так, словно не узнает Фалькона. Когда Фалькон собрался уходить, мать Инес схватила его за предплечье и хрипло прошептала: «Ей надо было остаться с тобой, Хавьер», но ответа на это не последовало.

Фалькон влился в толпу, направлявшуюся по обсаженной деревьями аллее к фамильному склепу. Операторские группы были тут как тут, но держались на расстоянии. Когда гроб стали поднимать по ступеням, некоторые женщины в толпе запричитали. Подобные случаи, особенно если речь идет о безвременной смерти, всегда производят эмоциональное потрясение и заставляют глаза увлажниться; многие мужчины вынули носовые платки. Одна из пожилых женщин закричала: «Инес! Инес!» – когда гроб исчез во мраке, и по всей толпе, казалось, прошла конвульсивная дрожь от горя.

После короткой погребальной церемонии толпа рассосалась. Фалькон вернулся к машине, склонив голову; ему так сильно стиснуло горло, что он не мог ответить тем немногочисленным людям, которые пытались его остановить. Он поехал обратно, он был один, и это было облегчение: наконец‑то развязался огромный узел запутанных чувств. Он остановился у управления полиции и с минуту поплакал, положив голову на руль, прежде чем собраться с духом, чтобы отправиться на следующую серию допросов.

К обеду все они осознали фундаментальную проблему. Даже Риверо, самый слабый из троих, не дал допрашивающим необходимого звена, которое связало бы «Фуэрса Андалусия» и изготовителей бомбы.

На совещании между Эльвирой, дель Реем и Фальконом, где они пытались сформулировать наиболее серьезные реальные обвинения, которые можно предъявить трем подозреваемым, Эльвира высказал предположение, что недостающее звено найти не удастся, ибо его не существует.

– Им нужно было кому‑то отдать то, что сделал Хассани, – возразил дель Рей.

– Кроме того, думаю, мы все теперь согласимся, что Рикардо Гамеро покончил с собой из‑за карточки электрика, которую он передал имаму через Ботина: Гамеро чувствовал свою ответственность за то, что произошло, – сказал Фалькон. – Марк Флауэрс говорил мне, что имам ожидал более плотного наблюдения. Собственно, он сам хотел, чтобы в его кабинете установили микрофон: благодаря этому антитеррористический отдел КХИ мог бы узнать о плане Хаммада и Сауди. Очевидно, никто из них не знал, что вместе с микрофоном будет установлена и бомба. И вот ключевой момент: Гамеро вернулся к тому человеку, который дал ему карточку, и потребовал объяснений. Кто дал карточку Зарриасу?

– Возможно, Зарриас тоже не знал о бомбе, – заметил Эльвира.