Стоило мне сказать: "Все, я уезжаю к маме", он брал нож или веревку и громко извещал окружающих, что отправляется вскрывать себе вены или вешаться. Прекрасно понимая, что это чистый блеф и шантаж, я тем не менее регулярно пугалась этих угроз: ну действительно, а вдруг? В обмен на благородное и жертвенное решение не убивать себя Синявский просил ерунды — чтобы я оставалась на месте и к маме не уезжала. Скандалы, как считал Синявский, придавали нашим отношениям "известную остроту и особый шарм".

Соседка из квартиры напротив однажды спросила у меня:

— Он хоть раз себя порезал? Так, чуть-чуть, для убедительности?

Мой отрицательный ответ ее чрезвычайно разочаровал:

— Ну-ну, — она горестно затрясла головой, — так дела не делаются.

С моей мамой Синявский не дружил, восторгов по ее поводу не высказывал, а это я плохо переносила. Зато подружился с моим папой.

Родной папа появился в моей жизни своевременно, пару лет назад — мне как раз стукнуло двадцать один. Причиной столь раннего интереса к собственному ребенку послужила премия Союза журналистов, которую я получила как "репортер года". Папа прочел об этом в газете и преисполнился родительской гордости. Позвонил, поздравил, попросился в гости.

Папашин визит запомнился надолго.

— Вот увидишь, — говорила я Синявскому, — сейчас припрется с шампанским, с цветами, с. детскими фотографиями. И выяснится, наконец, как он страдал и тосковал все эти годы.

Ничего подобного! Папа (кстати, его звали Дмитрий Андреевич) пришел с двумя маленькими куличиками, внешним видом напоминающими ром-бабу из редакционного буфета. Куличики оказались образцами ведической кухни. Все два часа, что папа провел у нас, он рассказывал о том, как вредно есть мясо и от каких именно болезней спасает ведическая кулинария. Я пребывала в полной растерянности, зато Синявский охотно поддерживал разговор, пару рецептов записал и поклялся с мясом покончить навсегда. С тех пор они регулярно созванивались и обменивались новыми достижениями кулинарной мысли.

Наша совместная с Синявским жизнь (если это, конечно, можно назвать жизнью) длилась до тех пор, пока квартира не понадобилась ее законным владельцам, и нам пришлось (никто не знает, как я ликовала) разъехаться по родителям. Как полагал Синявский, временно. Как надеялась я, навсегда.

Но, даже находясь в изгнании, то есть в квартире у своих родителей, Синявский вел себя как полноправный хозяин меня. Я, например, должна была оказываться дома вовремя, что он в обязательном порядке проверял по телефону; на выходные, когда его родители уезжали на дачу, я должна была переселяться к нему. Каникулы, а впоследствии отпуск, мы тоже должны были проводить вместе. Кроме того, после окончания университета он взял себе в привычку раза три в неделю навещать меня в редакции, чтобы проверить, "все ли в порядке".

С точки зрения сестры Даши, подобные визиты были не чем иным, как унизительной травлей, а сам Синявский — "мерзким филером". Разумеется, сообщение о том, что больше никто не будет меня так унижать, Даша всячески приветствовала.

— Молодец!.- вопила она. — Давно бы так! Вечно ты козлов разводишь. Где ты их берешь только?

— Они сами берутся.

— Почему одни только козлы, вот что непонятно.

Упрек совершенно незаслуженный, потому что Валера Синявский был первым и на сегодняшний день последним моим увлечением, так что образ многочисленных козлов был взят Дашей, вероятно, из ее собственной личной жизни.

— Козел с возу, кобыле легче, — вопила она. — Зачем только прятаться? Надо сказать внятно:

"Отвали" — и ходить с гордо поднятой головой.