Все, что у нас дома можно услышать о центральном рынке Москвы, пустое в сравнении реальной картиной. Он разбит под кремлевскими стенами, прямо у главных ворот, и поражает воображение. Подобного изобилия мне не доводилось видеть нигде — ни в Богемии, ни даже в Польше. Ягод — море, все разных видов, сортов: от северной морошки до южных арбузов. Прилавки ломятся от яблок, груш, слив и прочих фруктов, порою диковинных, каким я не знаю названия. Зерна — горы, а рыбу сюда доставляют живьем — на громадных подводах, из которых сочится соленая вода Черного моря. Хуже с тканями, ибо простому люду предлагается только грубое полотно. Атлас, шелка дозволено покупать лишь боярам. То же с оружием: его закупают войска. Продаются ножи, топоры, без которых в хозяйстве не обойдешься. Зато изделий из дерева великое множество. Мебель — любая, подчас даже очень изящная: стулья на гнутых ножках, столы, табуреты, резные шкафы, комоды, лари. У восточных ворот существует еще один рынок. Там идет весьма бойкая торговля домашним скотом. Говорят, в удачный базарный день из рук в руки переходит до пяти тысяч голов лошадей. Невероятные обороты.

И вот еще что. Русских бояр, хотя и со стороны, мы тут видим частенько. Однако их жены — загадка для нас, при дворе их не видно. Боярыни и боярышни на Руси живут взаперти, практически как в гаремах. Быт мещанок имеет меньше ограничений — их можно встретить на улице и на рынках. А знатные женщины скрыты за крепкими стенами и заняты в основном шитьем и вязанием. Впрочем, бывают случаи, когда их зовут ко двору. Боярин, явившийся на такой сбор без родовитой спутницы, рискует попасть в немилость, и потому для подобных надобностей многие именитые люди содержат в своих домах двух-трех родственниц победнее, не имеющих иных средств к пропитанию.

Мы тоже живем довольно уединенно, томясь, и много довольны обществом англичан, когда они нас приглашают, хотя эти люди, конечно же, грубоваты и, поднимая тосты во здравие королевы, порой отпускают такие шутки, за какие поляк поплатился бы головой. Ракоци, правда, считает, что человеку полезно изучать нравы иных народов, но, кажется, пребывая в Московии, мы лучше всего ознакомимся с повадками жителей Лондона и Ливерпуля.

Здесь теперь жарко, в воздухе висит духота, ночами случаются грозы. Когда блещут молнии, до нас доносятся крики царя, молящего о прощении. Грозы подчас вызывают пожары, но с ними быстро справляются и прямо на пепелищах возводят другие дома. Самое худшее в этой погоде то, что она создает условия для размножения всяческих паразитов, и главные из них — вши. Кожа моя непрестанно зудит, и сделать с этим ничего невозможно. Я где-то читал, что некоторые отшельники воспринимают нашествие этих тварей как свидетельство своего духовного очищения и достаточного умерщвления плоти, однако мне, ставшему провиантом для столь отвратительных насекомых, трудно усмотреть в этом знак вышнего благоволения к моим скромным заслугам. Ракоци предлагает какую-то пудру, я, пожалуй, возьму. Он избавил меня от гнили в легких — возможно, ему удастся разделаться и со вшами.

С полным сознанием своего долга и с заверениями в неизбывной преданности единственно истинной Церкви и спасителю нашему Иисусу Христу,

собственноручно,

Милан Краббе, орден иезуитов.

9 августа 1583 года.

Квартал ювелиров, Москва».

ГЛАВА 6

Роджер стоял наверху — возле двери, ведущей в лабораторию. Дом был погружен в тишину, лишь изредка нарушаемую криками ночных хищных птиц. Им вторили жалобные подвывания ветра.

Поднимаясь по лестнице, Ракоци взглянул на слугу.

— Ты встревожен, дружище?

Молчание Роджера было достаточно красноречивым.

— Не стоило так беспокоиться, — сказал Ракоци. Его черный, тонкой шерсти кунтуш был прорван на рукаве, другая прореха раздваивала полу чуть ли не до колена.