— Придержите их, они пригодятся, но позже. — Царедворец побарабанил пальцами по столу. — Нет ли у вас чего-либо более темного? Темнее, чем нефрит или лазурит? Того, что удерживает свет, а не отражает?

Ракоци ответил не сразу.

— У меня есть берилл, тигровый глаз, темно-золотистого цвета. Размер его примерно таков. — Он поднял руку и свел большой и указательный палец в подобие буквы «о», не уточняя, что выращивал столь крупный берилл исключительно для себя и что это ему удалось только с пятой попытки.

— Темно-золотистого цвета… — пробормотал в раздумье Борис. — Насколько темного?

— Темнее дикого меда, — сказал Ракоци, и в уголках его рта промелькнула усмешка. — Если бы не свечение, невежда счел бы его коричневым, хотя это не так.

Борис одобрительно рассмеялся.

— Да. Такой камень мог бы привлечь внимание государя. Давайте сделаем вот что. Я устрою вам встречу с ним, а вы постарайтесь, чтобы ваши иезуиты пошли на нее вместе с вами и после визита, встав на колени, поцеловали край царского одеяния. Царь Иван с благосклонностью это воспримет и перестанет внимать россказням ваших врагов. По крайней мере, на какое-то время. — Борис с неожиданным проворством встал. — Я знал, что найду в вас понимание.

Ракоци поклонился, но взгляд не опустил.

— Скажите, — спросил он почти требовательно, — что вам во мне? Баша приязнь, безусловно, лестна, но она озадачивает меня. Бояре смотрят на польскую миссию крайне недружелюбно, а вы, невзирая на то, посещаете мой дом, хотя вам ничего не стоило бы обойти его стороной.

Борис поджал губы и оглядел стол, словно раздумывая, не угоститься ли еще и орехами.

— Иными словами, вы намекаете, — заговорил медленно он, — что вам известно и о моих трениях с приближенными государя. И полагаете, что расположенность к вам может сделать мое положение еще более шатким. — Он рассмеялся, но смех в этот раз был неприятно резким. — Успокойтесь, моих кичливых недругов более беспокоит татарское происхождение моей матери, чем что-либо другое, а мне, в свою очередь, грех не воспользоваться возможностью еще раз им насолить.

— Понимаю, — сказал Ракоци, хотя ответ хитрого царедворца мало что для него прояснял. — И высоко ценю ваше доверие.

— Как и я ваше, — усмехнулся Борис. — Если через год мы сумеем повторить это друг другу, счастлива наша судьба. — Он вскинул голову и заглянул хозяину дома в глаза. — Я устрою встречу во вторник, после четвертого богослужения. Прихватите с собой свой берилл. И смотрите, не обмолвитесь кому-либо, что это я присоветовал вам поднести сей дар государю. Если начнут спрашивать, говорите, что таково желание польского короля.

— Но… — заикнулся Ракоци.

— Никаких «но», — отрезал Борис. — Это не прихоть, а необходимость. — Он, давая понять, что беседа закончена, повернулся на каблуках и вдруг замер перед фигурой с лазурными крыльями, держащей в руках изогнутый медный рог. — Почему вы избрали своим покровителем архангела Гавриила?

— День его чествования приходится на самое темное время года, как и день моего рождения, — пояснил Ракоци с полупоклоном.

— Архангел, возвещающий воскрешение, — пробормотал Борис, осеняя себя крестным знамением. — В сем прозревается многое.

— Да, — улыбнулся Ракоци, но глаза его были серьезны.