— В чем дело, Неммин? — спросил Ракоци, когда все лошади были заведены в застланные свежей соломой стойла. — Ну, говори же.

Старому ливонцу понадобилось какое-то время, чтобы составить ответ.

— Я не хочу ни во что вмешиваться. Вы здесь хозяин.

— А ты здесь конюх, — возразил Ракоци. — Что тебя беспокоит?

Конюх упорно прятал глаза, потом повернулся к стойлам.

— Эти лошади, — пробурчал он наконец. — Вы их испортите.

Ракоци облегченно и в то же время устало вздохнул, понимая, что ливонец заводит старую песню.

— Чем же я их испорчу? — спросил с иронией он. — Зерновой кашей и снадобьем от вздутия брюха?

— Они от этого только слабеют, — пробормотал Неммин. — У них недостанет сил ходить под седлом.

— Чепуха, — сказал Ракоци. — Пусть я чужак здесь и барин, но все же понимаю кое-что в лошадях. Я прибыл сюда не пешком и не на колесах, я пересек в седле Венгрию, Богемию, Польшу. — А также Китай, Индию и Египет, мог бы добавить он.

Неммин мрачно кивнул.

— И пусть Господь на вас не осердится за то, что лошади весь день не биты. — Он сокрушенно помотал головой. — Они распустятся без кнута. Позабудут науку и перестанут слушаться вас.

Ракоци стиснул зубы.

— Вот что, Неммин, — произнес с твердостью он. — Я ведь и впрямь здесь хозяин. И повторяю тебе еще раз: спрячь подальше свой кнут. Я не желаю, чтобы моих лошадей запугивали. Не желаю, чтобы их били. Они, как и мы, Господни создания, их следует уважать.

— Да ну? — Неммин сплюнул в сердцах и оградил себя жестом от сглаза. — Над вами станут смеяться, если узнают о том, что тут творится. — Он яростно пнул сапогом клок соломы и пошел прочь, прибавив: — А после решат, что вы колдун.

— А кто об этом расскажет, если не я и не ты? — поинтересовался Ракоци.

Неммин остановился.

— Я-то не скажу никому. Я не накличу позора на дом, в котором служу, хотя и вижу в нем много неладного.

Прислушиваясь к удаляющемуся подшаркиванию сапог, Ракоци сознавал, что конюх легко может изменить своему слову. Все шепотки за его спиной так и останутся шепотками, пока царь Иван к нему благосклонен, но, как только монарх от него отвернется, они сольются в единый — немолчный и обвиняющий — вопль. Он в последний раз оглядел коней и пошел к боковой двери конюшни, за которой его уже ожидали.

— Англичанин принял ванну и уже одевается, — сообщил ему Роджер.

— Прекрасно, — кивнул Ракоци. — Мы найдем, чем его угостить?

— Все улажено, — сказал Роджер. — А для вас приготовлен кунтуш. Вы ведь наверняка захотите с ним посидеть.

Ракоци помолчал, потом поглядел на слугу.

— Ты думаешь, это не очень… благоразумно?

Ответ был уклончив:

— Нет, раз уж он дружил с мадам Клеменс.

— Ладно, — сказал Ракоци. — Одним слухом больше. Я поднимусь переодеться. Принеси мне кунтуш.

* * *

Указ царя Ивана, составленный на русском, греческом и польском языках.

«В день светлого Рождества, когда мы вознаграждаем за усердие наших слуг, я, Иван Четвертый, прозванный Грозным, единовластный господин и царь всея Руси, желаю выразить благодарность иноземному алхимику Ференцу Ракоци, посланнику Стефана Батория, польского короля.