Шестэн прислонился спиной к стволу и разложил свой письменный прибор на коленях. Он отвинтил крышки чернильниц, проверил, не высохли ли в какой-нибудь из них чернила, потом взял свое перо и подул на его кончик, чтобы стряхнуть соринки. Он поднял глаза к кругу священнослужителей, улавливая вибрацию воздуха. Это был трепет напряжения, означавший отпор вероломным излучениям Харонии. Каладрия в своих нерушимых со времен Истоков границах сопротивлялась прикосновению этой невидимой субстанции, которая растекалась над садом после долгого путешествия.

Мысль…

Она прошла сквозь черные стены королевской крепости, проскользнула по улицам огромного города, замерла в нерешительности на берегах реки Пепла и в конце концов перелетела через нее, убедив Фениксов возродиться на один миг и пропустить ее. Это путешествие измотало мысль, и она, растерянная, медленно собирала себя заново в ледяном воздухе этого монастыря.

Ее не видел никто, кроме отцов настоятелей. Как и монахи, собравшиеся за аркадами, Шестэн воспринимал лишь это едва уловимое колебание воздуха, будто он смотрел на сцену при свете яркого пламени. В действительности же Волна, омывавшая эту местность, была в тревоге и старалась прийти к согласию со своей невидимой гостьей.

Колокол перестал звонить в тот самый момент, когда пришла в движение вода в фонтане. Каладры зашевелились на плечах своих хозяев, молодые монахи инстинктивно попятились в тень галерей, и Шестэн увидел, как на поверхности воды медленно образуется вал. Скриптор сжал перо в своих пальцах. Ему была известна природа волшебства, которое совершалось перед его глазами. Мысль, пришедшая из Харонии, покорялась Волне, совершая полный круг очищения. Небольшой вал постепенно утратил свой блеск и начал чернеть. На полпути он стал черен, как безлунная ночь, и казалось, он пройдет бассейн до конца, так и не очистившись. Лишь один раз наблюдал Шестэн полную неудачу ритуала и обратное втягивание мысли миром Харонии, поскольку ее не приняла Волна фонтана.

Пройдя две трети пути, вал начал замедлять ход и светлеть. Чернота постепенно стала разреженной и окончательно исчезла, оставив лишь маленький кристаллический валик, который сразу утонул в том же месте бассейна, где и возник.

Воздух снова завибрировал. Вода в фонтане залокотала и стала подниматься тонкими прямыми струями с каждой стороны света. Струи вращались округ своей оси, подчиняясь древней воле, черпавшей свои силы во временах Истоков. Первобытные ручьи, что некогда напоили Миропоток, насыщали и эти четыре столбика, которые, склонившись, соединились в центре фонтана. Затем в месте их соединения струйки воды стали обтекать некую форму, остававшуюся до тех пор невидимой. Появилось лицо затем плечи, руки и, наконец, все тело целиком.

Над поверхностью бассейна парил Грезель-фениксиец, омываемый сверху донизу Волной через равные промежутки времени. Его истомленные руки и ноги наводили на мысль об объятиях Черных Терний. Лишь его лицо, изваянное водой, избежало наркотического расслабления. Внезапное облегчение отразилось в его чертах, и взволнованный Шестэн отметил, как он постарел со времени последней, состоявшейся здесь же, встречи. Несмотря на отсутствие красок, Волна в совершенстве воспроизводила особенности лица. Углы его рта были опущены, под глазами залегли глубокие круга. При мысли о том, какие мучения должен был терпеть этот человек, у Шестэна сжалось сердце. Две души сосуществовали в теле короля Харонии. Одна была целиком во власти Желчи, другая оживала только под воздействием Черных Терний. Невозможно было представить, какую жестокую внутреннюю борьбу претерпевал этот человек всякий раз, когда снадобье прогоняло Желчь и позволяло ему вернуть свои воспоминания, вновь стать Грезелем-фениксийцем…

Ему, которого Волны создали на заре их самопожертвования, с тем чтобы в один прекрасный день он послужил делу своего собственного сына.