– Черт, я никогда не привыкну!

Выпучив глаза, Алдорн уставился на массивную фигуру харонца, возникшую из темноты.

Он был ростом около четырех локтей. Голый до пояса, он выставлял вперед огромное брюхо, которое жирными складками нависало над широким поясом из черной кожи, продолжением которого был красный шерстяной передник, доходивший ему до середины бедер. Ровные ряды гвоздей, по десять штук в каждом, шли по поверхности его груди и вычерчивали до самой шеи пунктирные линии с медным отливом. Привинченная к плечам, его ожиревшая голова обнаруживала первые признаки гниения. Его дряблые щеки и двойной подбородок имели фиолетовый оттенок, нос усох, а тонкие губы, казалось, были подведены углем.

Заметив отблеск жестокости, плясавший в его глазах, Алдорн подумал о своих дочерях. Ему случалось скрещивать взгляд с неприятными типами, но эти глаза превосходили все когда-либо встречавшиеся прежде. Их можно было бы сравнить с двумя каплями Желчи или двумя свирепыми мелкими хищниками, которые в тот самый миг, когда он их увидел, уже мерили его со зловещей иронией. Лицо харонца расплылось в улыбке, открывшей ряд совершенно белых зубов. В правой руке он держал длинную палку, концы которой были окованы железом.

Не прошло и секунды, как из глубины конюшни ему ответил насмешливый женский голос:

– Замолчи, толстая свинья! Харонец покосился в ту сторону.

– Шлюшка, – забрюзжал он, поджимая губы, – сейчас и вправду понадобится, чтобы я поучил тебя хорошим манерам.

– Понадобится, чтобы ты побегал… – расхохоталась незнакомка, появляясь в центральном проходе.

Алдорн уже ничего не понимал в том, что происходит. Присутствие харонцев в его конюшне не поддавалось никакому разумному истолкованию. Ему лишь оставалось вертеть головой слева направо и бормотать:

– Что, по-твоему, может случиться; что, по-твоему, может случиться…

Женщина, лет примерно сорока, была, должно быть, из Долин Пегасов, судя по цвету ее кожи. Мускулистая и рослая, она была одета в кожаный камзол, длинный плащ из черного шелка с высоким воротом. Густые белые пряди каскадом спадали ей на плечи, обрамляя осунувшееся лицо, на котором блестели большие ореховые глаза. Она вышла в проход и приблизилась к своему спутнику. И тогда Алдорн увидел нечто вроде татуировки на ее кистях и шее – тонкие черточки, похожие на те математические знаки, которыми торговцы отмечали что-либо в своих записях.

Она положила руку на плечо харонца и, склонив голову набок, уставилась на хозяина харчевни.

– Привет, приятель, – сказала она развязно. Голос у нее был чувственный, почти чарующий, и Алдорн ущипнул себя в надежде, что он сейчас проснется в своей постели после чудовищного кошмара.

– В чем дело? – заметила она его жест. – Я тебе не нравлюсь?

Она обращалась к нему так, как если бы он был еще ребенком. Он захотел улыбнуться, но его губы так сильно дрожали, что вышла только жалкая гримаса. Она вскинула брови и прибавила елейным голосом:

– Бедняжка…

Алдорн подумал о своем детстве, о балбесах, которые преследовали его на улицах родного селения. Он вновь чувствовал то же самое, он ощущал себя совершенно беспомощным и вынужденным безропотно покоряться своим палачам и терпеть их насмешки, боясь задеть их самолюбие и подвергнуться за это наказанию, еще более жестокому.

– Дорогие друзья! – заявил вдруг еще один голос, зазвучавший из правого стойла. – Очень может быть, что эта конюшня весьма живописна и стоит того, чтобы провести в ней вечер, но у меня были другие замыслы, когда я согласился вытерпеть столько мучений ради того, чтобы сюда добраться.

Говоривший появился в проходе. Это был выходец из Ликорнии.