Дверь на террасу приоткрылась, из нее высунулся Дрю и, пристально посмотрев на Джея Ди, потом — на Мэри спросил:

— Здесь все в порядке, дорогая?

Мэри задержала дыхание чуть дольше — еще на несколько секунд бесполезной надежды — и посмотрела на понурившуюся голову Рафферти. Он не произнес ни слова.

— Нет, — пробормотала Мэри. — Но я как-нибудь это переживу.

Проскользнув в дверь мимо Дрю, она направилась в дамскую комнату.

— Не хочешь поговорить об этом? — тихо спросил Дрю.

Она слегка покачала головой и, выдавив из себя улыбку, обняла футляр, точно партнера по танцу.

— Тут не о чем особенно говорить. Я руководствуюсь позывами сердца. А это всегда не очень-то умно.

Дрю нахмурился:

— Возможно, что и нет, но представь себе, в какое чудесное место превратился бы этот мир, если бы все мы позволили себе такую роскошь. — Он крепко обнял Мэри вместе с гитарой. — Если ты решишь, что тебе нужны уши, которые услышат тебя, или плечо, в которое ты могла бы поплакать, ты знаешь, к кому прийти.

— Спасибо.

— Пойди поспи немного. — Дрю чуть отступил назад. — Ты выглядишь как выжатый лимон. Что же до остального… Оставь это, дорогая. Сейчас ничего хорошего из этого не выйдет. Я бы не хотел, чтобы ты причинила себе вред, пытаясь изменить то, что изменению не поддается.

Мэри смотрела, как Дрю, лавируя между столиков, шел к стойке бара, и на память ей пришла еще одна присказка Люси: все стоящие мужики либо женаты, либо геи. Она не сомневалась в том, что Дрю знал о жизни Люси гораздо больше, чем рассказывал, но он дал себе обет не омрачать ее светлой памяти, и Мэри находила это правильным.

Пожелав Тони спокойной ночи, Мэри вышла в боковую дверь и медленно побрела по тротуару вдоль гостиницы. Эхо стычки с Джеем Ди отдавалось в голове с каждым шагом. Мэри отмахивалась от этих мыслей, как могла. Несмотря на то, что она совсем мало спала последние две ночи, Мэри была слишком измучена, чтобы отправиться прямо в номер, будучи совершенно уверена, что не сможет сразу уснуть. Перегруженное подсознание не давало шансов на нормальный отдых.

Чувствуя, как в душе борются ненависть и жажда примирения, Мэри добрела по сырому от росы лугу до своего камня и, усевшись на него, стала смотреть на Новый Эдем. Окна гостиницы золотыми прямоугольниками светились в темноте. Там, за этими окнами, обитали люди, не знающие забот. Она подумала, какие из этих окон принадлежат Дрю и Кевину и как давно Дрю в ссоре со своим партнером.

Веселье в «Проклятых и забытых» было в самом разгаре. Бар сиял в ночи, как дом, охваченный пламенем пожара. Шум, который прорывался оттуда, из-за значительного расстояния становился неясным гулом, так что Мэри могла различать лишь буханье бас-гитары и резкий, точно звук разбивающегося стекла, звон тарелок ударника. Интересно, сидит ли там Уилл, в очередной раз до потери сознания заливая горе спиртным?

Сердце Мэри болело за Уилла — отщепенца, белую ворону в семействе Рафферти. Странно, как это она не влюбилась в Уилла — у них было очень много общего. Но ведь у Уилла имелась жена.

Вспомнив о Саманте, Мэри покачала головой. Ну что за мешанина! Она приехала в Монтану, чтобы уйти от реальности; а угодила в самый центр тривиальной мыльной оперы: добро против зла, алчные земельные бароны против небольшой фермерской семьи, интриги, измены и бог весть что еще.