Горестно вздыхая, Даритай понуро сидел в седле, отпустив поводья и не замечая, как проголодавшийся конь его успевает рвать на ходу верхушки пахучей горной травы.

* * *

Ночевать остановились на вчерашнем месте, у опушки. Солнце, подойдя к краю хребта, выплескивало в степь остатки своих остывающих лучей. Нукеры заботливо уложили Хутугту на мягкую доху, сделали ему высокое изголовье, сложив под ним свои седла. Пока подсыхали кони, они натаскали из леса толстых березовых сучьев и развели два костра – один для нойонов, другой для себя.

Даритай сидел рядом с Хутугтой, полуотвернувшись от него в сторону реки. Утолив жажду двумя чашками крепкого архи, он медленно жевал отваренное в дорогу гусиное мясо, равнодушно смотрел на то, как нукеры поят в реке коней и, стреножив их волосяными путами, отпускают пастись.

Перед тем, как выпить, он для приличия налил и Хутугте, думая, что откажется, но тот молча осушил полную чашу. И теперь, по подбородок укрывшись широкой полой медвежьей дохи, он из-под полузакрытых век задумчиво смотрел в степь. Оба молчали, бредя каждый по своим мыслям.

Солнце, незаметно коснувшись торчащих щетиной престарелых сосен на верхушке хребта, быстро скользнуло за нее и теперь лучи его догорали на дальних холмах, красноватым огнем играли на облаках над восточным горизонтом, за чертой которого, пока еще невидимые, подкрадывались вечерние сумерки.

– О чем думаешь, брат Хутугта? – спросил Даритай, насмешливо покосившись на него через плечо. – Получается, выгнал нас наш племянник, и даже ночевать не предложил… Что люди про нас скажут, если узнают, а?..

– Что люди? – раздраженно отозвался Хутугта и скривился от отвращения. – Глупые животные, на самом деле, эти люди… И смотреть на них нечего…

– Так уж и животные?

– Такие же бараны, только двуногие. Жалею я, что слишком поздно это понял.

– Что за слова ты исторгаешь из уст своих?.. – донельзя удивленный, Даритай пересел, повернувшись к нему лицом. – Почему же это они для тебя вдруг стали глупые, брат Хутугта?

– Ты не поймешь, – тот пренебрежительно посмотрел на него и отвернул взгляд.

– Почему?

– Потому что ты один из этих баранов. И говорить тебе сейчас об этом, что кричать в пустую тарбаганью нору.

– Почему же это я не пойму? – обиделся Даритай. – Ты что, меня таким уж безголовым считаешь? А сам ты не из этих же людей вышел? Или умереть еще не успел, а уже богом сделался?

– Из людей я, такой же, как и все вы… – Хутугта сначала неохотно выдавливал из себя слова, не желая разговаривать, но вдруг, разгорячившись потаенными своими мыслями, довлевшими над ним все эти дни, и выпитым на пустой желудок вином, заговорил откровенно: – Я все думаю в последнее время: вот мы все носимся по земле с оружием в руках, рвем друг у друга куски, чуть ли не из глоток вырываем, воюем, ненавидим друг друга, мучаем себя и других, а зачем? Каждый из нас ведь недолгий гость на этой земле. А раз так, чего нам здесь делить?.. Глупые существа, эти люди, вот что я понял, и живут они неправильно…

Даритай озадаченно повертел головой, будто принюхиваясь к какому-то незнакомому запаху.

– А кто тогда правильно живет… волк, что ли? Как дед Хабул говорил?

– Волк и тот лучше человека. Он выходит на охоту только когда голоден. А мы и сытые все высматриваем, что бы себе отхватить, да побольше, да пожирнее.

– А что делать, не мы начали так жить.