— Я знаю то, чего не ведал раньше, — произнес Анфен. — Мы должны какое-то время идти, повинуясь притяжению. Нужно сделать важную работу. Шарфи… Если я скажу тебе, что Маятник вновь качнулся… что ты ответишь?

Воин утомленно стер дождевые капли с лица и отчаянно пожалел, что нельзя вернуться назад, в самое начало этой ночи, чтобы тихо отсидеться в трактире, не нарываясь на неприятности.

— Я сейчас слишком пьян, чтобы понять, что ты имеешь в виду. Или же, может, ты слишком пьян, чтобы понять, что имеешь в виду.

— Я говорю о том, что времени очень мало. Маятник необходимо остановить, хотя сейчас, вероятно, уже слишком поздно. Нам предстоит многое сделать. Идем.

Шарфи догадался, что Анфен отправился в странствие, хотя убей не понимал, какое до всего этого может быть дело ему  самому. «Война окончена! — хотел он заорать протестующе. — Дай мне отдохнуть, оставь меня в покое! Я уже вдоволь навоевался! Мы проиграли!»

Они шли на протяжении бесконечно долгих дней, которые сливались в одну сплошную череду, похожую на однообразный сон, в котором мир превратился в странные лиловые сумерки, коих Шарфи никогда раньше не видел. Если бы он сумел подобрать слова, чтобы описать свои впечатления, то сказал бы, что он словно оглядывается на старые воспоминания по мере того, как проходят минуты и часы, поскольку утомленные, затянутые поволокой сна глаза не в силах нормально видеть, а мысли, поддавшись усталости, превратились в свинец.

Сон, еда и прочие необходимые действия определенно больше не заботили Анфена. Шарфи приходилось едва ли не с боем вырывать право на короткую остановку, отвечая на странные, отсутствующие комментарии, смысла которых он совершенно не понимал. Земли, по которым они сейчас шли, казались абсолютно пустынными, им не встретилось ни одно человеческое жилье; целые дни проходили в сонной, тягучей дымке — и ни разу они не столкнулись с утомленным путником в землях, в которых должно было быть множество крестьян или охотников. Кстати, об охоте — порой Шарфи готов был поклясться, что не слышал ни единого птичьего крика или жужжания мухи; местность казалась ему незнакомой — впрочем, он не мог заставить себя обращать внимание на ориентиры. Анфен шел расправив плечи, когда воцарялась тишина, и его шаги звучали очень целеустремленно.

А порой это подобие сна проходило, и возвращалась реальность во всей ее мрачной четкости. И тогда Анфен вновь казался утомленным, изголодавшимся, его плечи сгибались, словно под невидимой тяжелой ношей, и он выглядел точно таким же уставшим, каким себя чувствовал Шарфи. В эти моменты порой мимо них проходили люди многочисленными отрядами — беженцы из разрушенной Мучителями Эльвури и (вскоре) из Фейфена, рискнувшие найти пристанище в пустых землях; многие недосчитывались рук, ног. Они говорили одно и то же — в их города пришла война. Война — и еще кое-что пострашнее.

Самым странным из всего этого были вести о больших отрядах из замка, которые движутся на юг по этой самой Дороге, причем возглавляет их не генерал, а первый капитан. Но ведь в таком случае они с Анфеном должны уже давно были пересечься с колонной солдат — по крайней мере, с одной из многих. Вероятно, это произошло в один из тех дней, когда они не видели вокруг никого и ничего.

За все время их пути Анфен ответил всего на несколько вопросов и ничего не сказал об огромном фиолетовом шраме, который тянулся поперек его шеи. Порой он произносил вещи, которых Шарфи не понимал совершенно и не желал бы даже слышать о них.

— Есть один дракон, которого я хотел бы убить, — пробормотал Анфен как-то раз.