Моя самая драгоценная из двух половин возлежала среди кровати «Людовик», где при большом желании можно было бы сыграть в мини-футбол. Завидев супруга, Сабина отложила книгу и стала иллюстрировать собой то самое тихое семейное счастье, от которого я всю жизнь активно шарахаюсь. Еще бы, муж ночевал дома, стоит ли от жизни требовать большей радости?

— Дорогой, — улыбнулась жена. — Завтракать будешь?

— Обязательно.

— Сейчас сварю кофе.

— И покрепче. А что ты читаешь? — проявляю чрезмерный интерес к заботам жены, как и положено примерному семьянину.

— Стихи. Игоря Северянина.

— Я так и знал, — деланно закатываю глаза. — Давно замечал за тобой нездоровую тягу. То Платонова читала, Андрея Белого, помню, тоже, а теперь за очередного взялась...

— О чем ты говоришь? — на всякий случай встревожилась жена.

— Сабина, ты хорошо себя чувствуешь? — беспокоюсь о состоянии здоровья супруги, будто не знаю, что главнее заботы, чем бегать по врачам и косметическим салонам, у нее нет. Даже магазины — и те стоят на втором месте.

После моего вопроса, заданного мягким вкрадчивым тоном, здоровье лежащей Сабины пошатнулось на глазах. Жена на всякий случай ощупала свое лицо, почему-то без ежедневной страшной питательной маски зеленого цвета, и с явным испугом спросила:

— О чем ты говоришь?

— О твоем нездоровье, — тихо замечаю в ответ. — Душевном, естественно. Переживаю, отчего это тебя в последнее время на некрофилов потянуло?

Сабина спрыгнула с кровати, словно я не словесно раскрыл ей глаза на известную некоторым литературоведам истину, а довольно активно всаживал в зад далеко не те иголки, которые как-то втыкивал в нее один доктор с корейской фамилией при явно вологодской морде.

Жена одарила меня царственным взглядом оренбургского происхождения, после которого стало окончательно ясно, как мне здорово удалось восстановить семейную атмосферу, присущую нашему дому.

Результат не замедлил сказаться. Сваренный заботливой супругой кофе напоминал своим вкусом помои общепитовского разлива. Визит Гарика в столовую окончательно внес свою лепту положительных эмоций за завтраком. Мой сын заявился с таким видом, словно собирался получать от любимого папы остро необходимый талисман исключительно в качестве наследства.

Поверх майки с донельзя страшной харей Гарик нацепил плечевую кобуру с никелированной хлопушкой «Вальтер». Ничего удивительного, говорят, каждый сын хочет походить на своего родителя, вдобавок я больше чем уверен — внешний вид Гарика свидетельствует и о том, что наше среднее образование дает позитивные плоды. В его годы, помню, дети мечтали после школы пойти в моряки и космонавты, я о большем счастье, чем инженер, не задумывался, а сегодня... Слышал я разговоры деток во время недавних именинок Гарика. Все о новых профессиях мечтают, кто о банкирской, кто решил в хозяева универмага податься, ну а мой сынок нацеливается стать киллером. Видать, слово ему нравится, о пресловутой преемственности поколений думать почему-то не хочется, хотя «ассенизатор» звучит не менее загадочно, чем «киллер».

Бережно извлекаю из кармана талисман и как можно торжественнее поясняю:

— Этот самый древний из всех знаков достался мне тридцать с лишним лет назад. И с тех пор мне во всем сопутствовала удача. Только ради тебя от сердца, можно сказать, отрываю.

— А как он называется? — Гарик с опаской посмотрел на таинственный знак, боясь неловким прикосновением разбудить дремлющие в нем таинственные силы.

— Пифагор называл его пентальфой. Кельтские жрецы — стопой ведьмы. Этот знак служил печатью самого мудрого из царей — Соломона. Он считался крестом домового в средние века.