Ну и полетел челнок к напоминающей творчество абстракциониста станции. Кстати, поместились мы с Кристиной не без труда, но влезли.

Всё так же, как в прошлый раз, встал челнок в крошечном ангарчике, и привелись мы в «гостевую комнату» обезьянусов.

Пребывал там джокаэро в одной морде, как уже знал я от моего обезьянуса — весьма пенсионный, что отражалось во внешности, хотя и незаметно в целом. От висения на растительности наше появление его, до поры, не отвлекло, правда через пару секунд обезьянус с лиан местных спрыгнул, весьма громко «у-у-укнул», взирая на мою персону.

И замер, получив от меня пакет мыслеобразов, на тему того, что вот потребен мне конкретный обезьянус, благо характерными «опознавательными деталями», которыми нужно, я мыслеобразы снабдил.

На что «у-у-ук» раздался озадаченный, впрочем, вскоре, пришёл мыслеобраз в стиле: «Говорящая человека, слышал про тебя. Только говорили, что ты помер. А не помер, живой вроде. И здоровый какой!» — на последней части мыслеобраза обезьянус аж «у-у-укнул», ну и продолжил: — «Позову, кого тебе потребно, жди». И уковылял в недра станции. Я призадумался, а чего светом и ветром не позвать? Хотя, с другой стороны, может, табу какое, в смысле этикет, ну или экранирование. Варп знает, как свет и ветер экранировать, но, возможно, в конкретном, джокаэровоспринимаемом диапазоне, экранируется. Что б, например, вопли собратьев не слышать, своими делами занимаясь, или ещё что.

— Это странно, не понравились вы ему, наверное. Ну, полетим значит назад, — выдал вполголоса ксенолог, с явным сожалением в свете и ветре, на тему «чего-нибудь нового и интересного».

— Погодите, коллега, у меня, по правилам, есть полчаса. Даже час, — напомнил я.

— Второй раз — полчаса, искателям спутников, — уточнил он. — Впрочем, подождём.

Ну а через пять минут в «комнату ожидания» завалился мой старый знакомый обезьянус. У-у-укнул в голос, отмыслеэмоционировав: «Ух, здоровый какой, говорящий! А племянник говорил, помер ты, а ты вон какой живой!»

Нужно отметить, что «племянник» было скорее моей интерпретацией мыслеобраза, довольно сложного, отображающего генетическое родство и образ моего аколита. Но по смыслу выходило примерно так.

«Погоди, позову», — выдал примат и заэманировал гораздо более ярким «светом и ветром».

Так что, похоже, всё-таки не «экранирование», а этикет, отметил я.

Ну и ввалился в комнату мой аколит. Сощурился на мою персону, обошёл меня по кругу. Поу-у-укал, потыкал меня пальцем.

«Шкуру сбрасывал, вон какой вымахал», — наконец, отмылеэмоционировал он. — «А чего не предупредил? Я вот не знал, что ты так умеешь» — довольно обиженно выдал он, в конце приправив ярким мыслеобразом с укоризной.

Довольно криповым, нужно отметить: узнаваемая музыкальная, орган, и кучка чёрного праха, на которой россыпью возвышались кости в разборе, бывшие некогда мной. Ещё приправленные сверху кровищей, да и, подозреваю, не только, половины предателя. Очень такое, пробирающее ощущалище, отметил я, внутренне передёрнувшись. Ну и отослал мыслеэмоцию, что так, мол, и так, сам не знал, ну а место его, если интересно, за ним. На что было отмыслеэмоционировано, что «интересно», хотя я гад и человек (с негативным, нужно отметить, оттенком) скрытный.

И тут «дядюшка» отмыслеэмоционировал на тему, что ежели я «за этим балбесом» прилетал, то пусть забираю. И пока-пока.

«Уважаемый обезьянус», — отмыслеэмоционировал я, пока «племянничек» кивал Кристине телом, ну и отправлял ей весьма забавный, наверное, и к лучшему, что непонимаемый мыслеобраз: «привет, глупая, но специальная и полезная транспортная баба».