– С вами? А родители её где?

– Родители! – собеседница в сердцах махнула рукой. – Мать Лии, моя сестра, собралась замуж за Марка, отца Лии. Да только тот нехорошо поступил. У нас так среди караимов никто не делает. Он, прежде чем жениться, вздумал ехать в Петербург, места искать. А ведь и договор об обручении уже был составлен! Марка манила тамошняя жизнь. Может, ему там и впрямь было лучше, он вроде как неглупый был, да и место нашел хорошее. Но только, чтобы его получить и дальше в чиновники идти, выходило, что выгоднее ему веру переменить на православную. Вот он и переменил. А сестра моя осталась ни с чем. Не могла она пойти против воли семьи и предков своих. Но только грех уже совершился, и Лия на свет появилась. Отец её беспутный, как узнал, что дите родилось, да еще горбатое, решил, что Бог его наказал за отступничество, и больше не приезжал, забыл дорогу к нам. Там, в Петербурге, говорят, у него другая семья завелась, и вроде тоже как будто дочка родилась. Только Бог его и впрямь наказал, и та его жена умерла. Да и моя сестра не перенесла позора и несчастья. Тоже умерла. Не могла вынести, что ребенок уродом родился, все себя винила. Вот я и вырастила Лию. Долго пришлось Караимское Духовное правление просить, чтобы сироту незаконнорожденную позволили признать. Своей-то семьи у меня нет, она мне как дочь. Живем с ней вдвоем. Лия неглупая, даже в женской гимназии училась, и хорошо училась! Учителя её хвалили. Ею и доктор был доволен, никогда никаких нареканий не было. А что горб, она сначала, когда малышкой была, не понимала своего уродства. Потом плакала, что её дразнят и смеются. А потом не то что бы привыкла, а вроде как смирилась, ушла в себя. К тому же еще одна напасть с ней приключалась. Однажды, когда Лия еще в люльке лежала и сестра еще была жива, с ней вдруг как припадок сделался. Замерла, не дышит, решили, что умерла, несчастная. Уже собрались хоронить, как вдруг на второй день встрепенулась, и ну орать! И потом с ней такое случалось. Вот лет десять назад несколько дней пролежала, я уже думала, что на этот раз не вернется.

– Не вернется? – переспросил Сердюков.

– Душа не вернется, не выносит её душа безобразного тела вот и пытается покинуть его раньше времени, – заявила собеседница с уверенным видом. – Она ведь и доктору в лечебнице рассказала, думала, может, лекарство какое есть. А он отвечал, что, мол, непонятное происходит в голове твоей, медицине не доступное. Так что она, горемычная, все и мается вот.

Женщина поправила платок, решительно раскурила оставленную трубку и замолчала. Поплыл сладковатый дымок. Сердюков расстегнул ворот, стало невыносимо жарко.

– Скажите, отчего это ваш табак так странно пахнет?

– Так его на меду выстаивают. У нас многие караимские женщины курят, особенно пожилые. Может, вам попить принести? – встрепенулась хозяйка и, не дожидаясь ответа, убежала на кухню. Полицейский огляделся. Странное чувство постепенно овладевало им. Ему было нестерпимо жаль горбунью.

Константин Митрофанович поднялся и прошелся по комнате. Его привлекли несколько книг, аккуратно сложенные на полочке. Странные названия, непонятные. Он полистал их и поставил на место.

– Это книги Лии, – хозяйка появилась с кувшином в руках. – Уже года два или три она их читает, да только я не понимаю в этом ничего, да и газзан, это наш священник караимский так называется, не одобряет. Вот я и переживаю.

– Почему не одобряет?

– Не могу вам объяснить, я мало что смыслю, хоть и грамотная. Читать-то читаю, а ничего не понимаю. Только я слышала, что он ругал её, говорил, что нельзя истинную веру караимскую мешать с этим… не помню… зычес.

– Язычеством? – подсказал следователь.