— Как книга?

— Читается, — ответила Алис коротко.

— Хорошо, — не зная, как бы продолжить разговор, я направился от костра к краю лагеря. Обернулся. Алис смотрела в мою сторону.

— Я на минутку, — сказал я, понимая, как глупо звучат сейчас мои слова.

Алис улыбнулась:

— А я тебя не держу.

И почему-то мне вдруг стало совсем стыдно. Казалось бы — почему? Проснулся ночью человек, хочет справить естественные нужды… а тут сталкивается с женщиной и стыдиться… Но ведь это естественно. А что естественно, то, как говориться, не безобразно…

Но почему-то захотелось отойти так далеко, чтобы не видеть даже бликов костра. Спрятаться в лесной чаще, подальше от лагеря и от Алис. Чтоб точно никто не увидел.

И я переступил через круг утоптанного снега, определяющий край лагеря, и ступил на тонкую, хрустящую корку льда. Лед тотчас провалился, мои сапоги ушли в снег. Я побрел в Лес, уже больше не оглядываясь. Лишь тогда, когда моя тень слилась с темнотой вокруг, я посмотрел назад и обнаружил вдалеке крохотное пятнышко света.

Хорошо. Отлично. Стала ли причиной моего почти бегства Алис? Возможно. Давно, ох, давно, женщины так не будоражили мое сердце…

Я присмотрел большое, широкое дерево и направился к нему. Холодный ветер начал забираться под полушубок, колоть щеки и зажимать ледяной хваткой нос.

И в этот момент чьи-то пальцы коснулись моей шеи. Моей ГОЛОЙ шеи! Пройдя сквозь ворот полушубка, сквозь шарф, сквозь свитер и воротник рубашки… И это было обжигающе холодное прикосновение. Словно кто-то проткнул меня ледяной сосулькой.

Я резко обернулся. Темнота впереди совершенно неожиданно зашевелилась, загораживая и без того далекий свет костра. Из темноты показались руки, лица, раздалось тихое шипение, все вокруг пришло в движение. И вот уже чья-то холодная ладонь зажала мне рот, кто-то обхватил мои руки и ноги. Сильный удар под колено опрокинул меня в снег. Я упал, придавленный чьим-то весом. Колючий снег набился мне в ноздри, обжег щеки. Кто-то схватил меня за волосы и резко дернул голову вверх. Я застонал, а рука, зажимающая рот, сдавила еще сильнее, так, что едва не затрещали зубы.

И я увидел лицо. Ухмылка на этом лице расползалась от уха до уха. Глаза светились серебром.

Затем я разглядел и все остальное. Темнота как бы расступилась, давая возможность увидеть троих безумцев, вышедших из-за деревьев. Вид их вызывал ужас. Безумцы были абсолютно обнаженными, даже в темноте их кожа казалась неправдоподобно черной. Они стояли в скрюченных позах. Один почесывал локоть правой руки. Руки другого болтались, как плети. Третий смотрел не на меня, а в небо, задрав голову вверх и вбок, словно и не смотрел даже, а прислушивался.

А перед этими тремя стоял Ловкач. И ухмылялся.

Холодное дыхание еще одного безумца обжигало мое левое ухо. Держали меня крепко, профессионально. Ни шелохнуться, ни позвать на помощь. К тому же, забившийся в ноздри снег существенно затруднял дыхание.

Ловкач был одет в длинный черный плащ, закрывающий даже сапоги. На голове все та же широкополая шляпа. Казалось, он один не чувствовал холода. Казалось, что все, происходящее вокруг, было ему в удовольствие. Но стоило Ловкачу подойти ближе и присесть передо мной, как я понял, что ухмылка его была не радостной, совсем не радостной. Ухмылка, растянувшая лицо Ловкача в стороны, больше походила на гримасу боли. И свет в его глазах тоже пульсировал болью.

— Доброй ночи, — сказал Ловкач тихо, и прижал указательный палец к губам, словно хотел подчеркнуть, подтвердить собственную мысль о том, что нужно вести себя осторожно, — а мы как раз хотели подойти сами.