|
К счастью, сотрудников в отделе не было: больше всего Финн нравилось работать в одиночестве. Отыскав ящик, который разбирала вчера, она в соответствии с инструкцией натянула белые хлопчатобумажные перчатки и принялась за дело: записывала номера с ацетатных обложек на рисунках, а потом с этой записью, а иногда и с рисунком отправлялась в нишу для сверки с информацией в компьютерной базе данных. Спустя два часа ее уже одолевала зевота и в глазах двоилось, но Финн держалась. Покончив с одним ящиком, она взялась за соседний, находившийся так низко, что ей пришлось присесть на корточки, чтобы выдвинуть его. Возможно, именно благодаря этому положению Финн приметила, что один из рисунков завалился в щель позади и был почти невидим. Если не выдвигать ящик полностью, его легко было бы не заметить. Финн аккуратно выдвинула ящик настолько далеко, насколько могла, и протянула руку внутрь, вслепую нащупывая краешек замеченной ею обложки из ацетатной бумаги. Потребовалось некоторое время, прежде чем ей удалось подхватить его большим и указательным пальцами и легонько потянуть. В конце концов он высвободился, и Финн решила поднести его к свету. Она выпрямилась и ногой задвинула ящик, пристально рассматривая находку. А когда рассмотрела как следует, чуть было не лишилась чувств. Рисунок был примерно шесть дюймов на восемь, грубо отрезанный или, может быть, оторванный с левой стороны. Даже сквозь ацетатную обложку было видно, что он выполнен на высококачественном пергаменте, возможно из ягнячьей кожи, натертой мелом и пемзой. Когда-то этот листок представлял собой часть тетради или записной книжки, ибо в нижнем углу виднелись следы стежков. Набросок был сделан сепией, так что линии выцвели и истончились, как паутинки, но превосходное качество рисунка позволяло с уверенностью отнести его к эпохе Возрождения. Он представлял собой изображение полной женщины с большими, хорошо различимыми грудями и широкими бедрами. Головы на рисунке не было, как не было ни ног, ни рук. Финн, однако, поразило не это, а то, что тело женщины было вскрыто, вспорото от промежности до шеи. Грудную клетку удалили, разрезанное горло открывало взору тонкую трубку яремной вены и более толстую и гораздо более выступающую сонную артерию, уходившую вверх и за ухо. Легкие были обнажены, так же как почки и сердце. Печень вырисовывалась ясно и четко, желудок же был, по-видимому, удален, чтобы лучше показать матку и шедший от нее вниз открытый вагинальный канал. Шейка матки с одного конца влагалища и срамные губы – с другого были выписаны с детальной точностью, так же как связки и мускулы, поддерживающие матку и другие органы. То же самое относилось ко всем основным венам и артериям системы кровообращения. То был превосходно выполненный анатомический рисунок аутопсии, по всей видимости, женщины средних лет. Все в нем было правильно, за исключением одной мелочи: в те времена аутопсия, то есть вскрытие умершего, не только не проводилась, но и категорически запрещалась. Подобные действия считались кощунственными и карались смертью. Леонардо да Винчи был обвинен в этом злодеянии и пострадал за это, хотя и добился оправдания. Против Микеланджело, современника да Винчи, тоже выдвинули подобное обвинение, но в случае с ним до суда дело так и не дошло. В воспоминаниях других художников и мыслителей проскальзывали указания на то, что Микеланджело, тайно договорившись с приором церкви, использовал мертвецкую лазарета Святого Духа во Флоренции, чтобы делать зарисовки мертвых тел, но, поскольку мифическая тетрадь Микеланджело так и не всплыла на свет, доказательств не было. Финн не отрывала взора от рисунка. Большую часть года, проведенного во Флоренции, она посвятила именно изучению творчества и эпохи Микеланджело. Неразборчивые строки, сбегавшие вниз слева и справа от рисунка, слишком уж походили на виденные ею там образцы его мелкого, угловатого почерка. |
