|
Текст значения не имел. Забродов вслушивался в переливы этого неземного голоса, с удовольствием думая о том, что девица-то, оказывается, не только красива, но и обладает редким чутьем на собеседника и подстраивается под партнера, как камертон, – редчайшее в наше время качество, которое Илларион очень ценил в людях и тщательно культивировал в себе. «Молодец девка, – одобрительно думал он. – Но на что же все-таки похож ее голос? На что-то до боли знакомое, но не вполне обыденное… Вспомнил! Музыкальная шкатулка.»
Музыкальная шкатулка долго стояла в витрине у давнего приятеля Иллариона Марата Ивановича Пигулевского, антиквара и большого ценителя старых книг. Шкатулка тоже была старая, чуть ли не позапрошлого века, и голос у нее был в точности такой же, как у Оли, – хрустально чистый, переливчатый, с неожиданными мелодичными трелями. Илларион долго точил на нее зуб, но все время что-нибудь мешало: то деньги забывал, то торопили неотложные дела, а то вроде бы и не торопился никуда, и деньги лежали в кармане, но, забравшись в дебри очередного букинистического спора, до которых оба были великими охотниками, теряли всякую ориентацию во времени и пространстве, горячились, ссорились даже, забывая, естественно, не только про шкатулку, но и вообще про все на свете. Когда же Илларион пришел однажды в лавку Пигулевского с твердым намерением не уходить оттуда без шкатулки, то обнаружил, что та, оказывается, уже продана и, более того, как стало случайно известно Марату Ивановичу, уехала в Екатеринбург… Илларион подумал, что его сегодняшняя спутница вообще похожа на ту шкатулку: то же слегка старомодное изящество, то же тонкое очарование, присущее только штучной работе, более того, работе большого мастера, та же чарующая непонятность и загадочность сложного, как у швейцарских часов, механизма, та же хрупкость… Она производила впечатление именно дорогой – о, очень дорогой! – игрушки, рожденной только для того, чтобы за ней волочились обладатели тугих кошельков. «Незавидная доля, – подумал Забродов. – Впрочем, кому что нравится…» Он смотрел на дорогу, краем глаза улавливая движения, когда девушка подносила к губам тонкую длинную сигарету, и острый блеск маленького бриллианта в мочке уха, когда она поворачивала голову. Это было основательно забытое ощущение и оттого казалось еще более острым. «Совсем одичал, медведь, – с некоторой горечью подумал Илларион. – Не знаю даже что сказать. Впрочем, что тут скажешь? Послушаем лучше про архитектуру…» Слушать про архитектуру в Олином изложении оказалось для него трудновато, и он опять отключил внимание, слушая голос и утвердительно кивая, когда улавливал в нем вопросительные интонации. В очередной раз свернув на перекрестке, он вдруг понял, куда едет: всего в двух кварталах отсюда находилось кафе, в котором они частенько сиживали с Мещеряковым, ведя под коньячок долгие ернические разговоры. Кафе это было, честно говоря, не самым фешенебельным местом в Москве, и Илларион мысленно обругал себя за то, что, увлекшись посторонними мыслями, действовал подобно ямщицкой лошади, которая бредет по раз и навсегда заведенному маршруту с остановками у знакомых кабаков… – А куда мы едем? – спросила Оля, усугубив тем самым его мучения. – Здесь неподалеку есть кафе, – сказал Илларион. – Там не очень шикарно, но всегда есть хороший коньяк. Я не проверял, но шампанское там, наверное, тоже найдется. – Коньяк, шампанское, шоколад и свеча на столике, – задумчиво прозвенела Оля. – И наверняка масса посторонних людей. Кто-нибудь обязательно напьется и полезет приглашать меня на танец… Я буду отказываться, потому что устала, он будет настаивать… В ее голосе слышалось такое неподдельное уныние, что Илларион рассмеялся, испытывая при этом сильную неловкость. |
