Рыцарь-командор даже замер от удивления.

– Святые угодники, Фалькио! Вы же понимаете, не так ли? Вы же должны знать.

– Что знать?

– Что даже в самый лучший день вы никогда не смогли бы победить меня.

– Я знаю, – сказал я. – Благодарю, что напомнили.

– Тогда к чему все это представление? Зачем вы это делаете? – В голосе его звучал искренний интерес.

– Потому что вы… – Я попытался найти самое обидное оскорбление, но довольствовался малым. – Ты, чертов сын святого. Меня пытали, истязали и убивали восемь раз. Я измучен и слаб. Мой лучший друг сидит, запертый в ловушке, и презирает себя. Дочь короля одержима магией Трин – между прочим, я ненавижу магию. А моя любимая женщина только что приговорила себя к такой ужасной смерти, о которой я не могу перестать думать.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Я имею в виду, что это худший день в моей жизни. И поэтому я тебя уничтожу, никчемный злодей.

Я поднял одну рапиру и наклонился за второй. И тут же бросил ее в Шурана, чтобы ему пришлось пригнуться или отскочить в сторону: надеялся, что он раскроется и я смогу вонзить вторую рапиру ему в пах. Но он с места не сдвинулся, просто поймал клинок рукой в перчатке, а палашом отбил мой удар, выбив оружие из руки. Он поглядел на рапиру, которую держал в левой руке, затем подбросил ее в воздух и поймал за рукоять.

– Держите, – сказал он, передав ее мне. – Уверен, она вам понадобится.

Я отступил назад и на какой-то миг закрыл глаза.

Пора, сказала Алина.

Знаю.

Ты не можешь от этого спрятаться.

Не буду. Вот он я. С закрытыми глазами я увидел светильник, свисающий с потолка. Грубо вытесанные деревянные столы, грязный пол в объедках. Мужчин с грубыми руками и черными сердцами, улыбающихся мужчин в доспехах.

Я бросился на Шурана – он без труда отразил атаку, затем ударил меня по голове плоской стороной палаша. В глазах замелькали звезды, я проклинал его, как безумный, – он попытался оттолкнуть меня, чтобы сохранить дистанцию, но я продолжал на него бросаться. Он отталкивал меня – я брыкался, пинался, пока не попал ногой во что-то мягкое. Он взвыл, хлестнул меня клинком, порезав щеку.

– Что с ним не так? – спросила Трин. – Почему он так себя ведет?

– Не знаю, – ответил Шуран, отталкивая меня. – Наверное, свихнулся.

Я бросил в него правую рапиру – не успел рыцарь отбить ее, как я снова на него накинулся. Он сделал изящную дугу и ударил меня клинком в живот. Костяные пластинки плаща выдержали удар, но дыхание перехватило.

– Боги любви и смерти! – внезапно воскликнула Трин. – Я знаю, что он делает.

– Что? Это какая-то странная магия? – спросил Шуран, прижимая мой клинок к земле.

Я ударил его локтем в лицо другой рукой, а затем еще и еще, пару раз мне удалось его задеть. Он ответил, ударив меня по щеке эфесом. Одного зуба я тут же лишился.

В голосе Трин смешались восхищение и шок:

– Нет, это не магия. Он… он дерется как она. Как его жена – он переживает ее смерть.

Ты не ошиблась, чертова психопатка. Я выплюнул зуб прямо в лицо Шурана, он угодил ему в глаз, и рыцарь вскрикнул, скорее от гнева, чем от боли. Я держался слишком близко, и он не мог ударить меня клинком, поэтому принялся бить эфесом. Ребро треснуло, но в ответ я ударил его лбом по лицу и, наверное, попал по зубам: что-то твердое и острое вонзилось мне в кожу.

Я бросил второй клинок на землю и сцепился с Шураном, бил его, пинал, кусался.