Он карал. Он слал кару из храма, где пребывали милосердный Христос и Дева Мария, заступница, богородица. Он слышал их голоса. Они говорили: сегодня – не милосердие, но справедливость! Они избрали его своей карающей десницей. Мертвецы, висевшие на столбах, пели ему хвалу. Их дети и женщины, благословляя, тянули к нему руки. Он не мог вернуть им жизнь, но мог отомстить. Убивать, убивать, убивать! И это было правильно. Это было хорошо. Справедливо!

    Потом что-то грохнуло у его ног, взметнулось рыжее пламя, полетели осколки кирпичей, и жаркая воздушная волна швырнула Саймона на пол. Он еще успел услышать, как сверху тоже грянул гром, успел увидеть, как раскололись небеса и как огромная тень ринулась с них к земле, чтобы засеять ее черными зернами боевых капсул.

    "Призрак”, – подумал он. – Прилетел…” 

    И потерял сознание.

    … Очнулся Саймон уже на ступеньках у церковных врат, с гудящей головой и расслабленностью в членах. Над ним склонился человек в бронированном скафандре десантника; его лицо прикрывала маска, и, подняв руку ко лбу, Саймон понял, что на нем тоже надета маска, с воздушным регенератором и прозрачным лицевым щитком. Над площадью и домами клубился розоватый дым, совсем не похожий на серые разводы “хохотуна” или серебряное мерцание фризеров; значит, “Призрак” сбросил бомбы с обычным усыпляющим газом. Машинально отметив это, Саймон пробормотал непослушными губами:.

    – Что… что случилось?

    Десантник помог ему сесть, придерживая за плечи. Голос его из-под маски звучал глухо:

    – Ты – Донован? Сержант Донован? – Дождавшись утвердительного кивка, он сказал:

    – Врезали тебе гранатой. Хорошо под пятки, а не в лоб. Видишь?

    Саймон с хрустом вывернул шею. Колокольня покосилась; в башне, под самой звонницей, темнела огромная дыра, а из нее торчали погнутые стволы “хиросимы”. Колокол, похоже, упал вниз и валялся теперь где-то на лестнице; под съехавшей набок кровлей свисали только обрывки веревок. Основательный взрыв, подумал Саймон, соображая, что же его спасло: мощные перекрытия башни или рука Девы Марии. Мысли медленно ворочались в голове, будто несомые ледником валуны.

    Он повернулся к человеку в маске.

    – Я цел?

    – Слегка контужен. Встать можешь?

    Он встал, покачиваясь на нетвердых ногах. Повсюду сновали десантники, стаскивали на площадь тела, раскладывали их рядами: отдельно – мертвых, отдельно – усыпленных и раненых. Шеренги были почти одинаковой длины.

    – Многих ты покрошил, – произнес человек в маске.

    – Многих, – согласился Саймон. – Жалеешь?

    – Нет. Собакам собачья смерть.

    Два десантника пронесли капитана Мелу. Кажется, он был цел и невредим, только дергался в забытьи и корчил жуткие гримасы – газ умиротворения не вызывал приятных снов. Наверное, капитану снилось, что он висит на столбе, прикрученный проволокой, и дон Анхель Санчес собирается выколоть ему глаза. А может, его рвали на части те женщины, которых он бросил в пыли со вспоротыми животами…

    Подумав о женщинах, Саймон спросил:

    – Заложники целы?

    – Спят, – отозвался десантник. – Мы их будить не будем. Вывезем на “ифритах” в Ла-Чорреру.

    – Тут должны быть еще выжившие… Девушки, я думаю… Сорок или пятьдесят.