Почтительно к этим беседам прислушиваясь, я вдруг подумал, что на игровой площадке и нам может достаться крохотный уголок. Играли же мы когда-то— человеко-дети — в "прятки", "салочки", "ножички", "пристеночек", в "царя-горы", "нескладуху-неладуху", "фанты", в "кучу-малу", в "двенадцать палочек"… И все это — забавы сугубо нашенские. Не оттого, что у детей иных племен и народов нет аналогов (наверняка есть!), а просто в наших дворах особенное ощущение игры живет, у наших игрищ своя прелесть, она — в незнании зачем игра. Бесцельность есть цель ее и смысл, ее душа и ее строгое правило — на этот счет даже всезнающий Ушаков сунет нам в потную ладошку свою шпаргалку: "Игра — вид непродуктивной деятельности, где мотив лежит не в результате, а в самом процессе".

Словом, играем. На первый случай — в "двенадцать палочек" и в "прятки". Вы разбегайтесь, прячьтесь, а я стану водить, — мне некуда деваться, потому что хвораю я в последнее время, года два уже кашель мучает; а с недавних пор еще одно нездоровье преследует, по науке его бы следовало назвать "синдром Корсакова" — по нашему же, по-простому, это похмелье.

Глава первая

Они отгородились от Нас законом и прочными стенами, Они врезали в двери умные кодовые замки и наняли охранников. Они завели свирепых псов и кормят их вырезкой — успокоенные иллюзией тишины. Они усаживаются за вечерний чай. Но Мы, дети одноухого безумца, умеющие проходить сквозь стены, проникнем в Их дома и встанем у Них за спиной.

1

Все меня устраивает в работе консультанта, за исключением одного милого обстоятельства — за исключением перспективы, что сейчас мне отрежут яйца, сварят их вкрутую, измельчат и пустят на приготовление салата "оливье".

Мой визави старательно выдерживал паузу, неторопливо курил и наконец перешел на сладкий сокровенный шепот:

– Да-да, вкрутую, значит… Потом покрошим немного вареной картошечки, колбаски, мясца. Что еще? Да, зеленый горошек. И заправим майонезом.

Он подумал и добавил:

– А потом ты этот салат сожрешь.

– Не пойдет! — возразил я, справившись с приступом тошноты.

Не стоило ввязываться в полемику. Сигарета (он прикурил, вставил мне в рот — руки-то связаны за спинкой стула!) упала на пол. Он аккуратно, носком ботинка, вдавил ее в землю.

– Ничего, — сказал он. — Переживешь. Устроишься евнухом в гарем, там баб много… Или ты не любишь баб?

Я сказал, что люблю, но суть не в этом.

— Да ну?

– Ну да… Я терпеть не могу салат "оливье". Он развернул лампу в мою сторону, я инстинктивно зажмурился.

– Вкусы у вас тут… Ты фильмов про гестапо насмотрелся, что ли? Брось… Кстати уж, в гестапо, чтоб ты знал, для разгона милой беседы в бетонных подвалах давали пожрать. Кофе и булочки. Сначала пожрать, и только потом — иголки под ногти.

Он рассмеялся.

Я не видел его, поток света глушил зрение — оставалось домысливать. Я домыслил его улыбку — странную, горизонтальную; уголки губ у нормального человека движутся вверх, но в этом лице мимическое движение не знало вертикалей, оно растекалось строго по горизонталям и хищно утончало рот. Ничего хорошего от таких садистских улыбок я не жду.

Смех у него мелкий, рассыпчатый — так посмеиваются старики. Если хотите представить себе нечто такое, вообразите сочный комок здорового хохота, по которому прошлась борона.