Если Антонину упрекают: какого черта кормит собаку мясом, а сама питается святым духом, — она неизменно отвечает:

– А мне зачем? Пусть ей будет.

Собака стоит рядом, уронив взор долу: она все понимает, и ей стыдно объедать тетю Тоню.

Гуляет она, как правило, по ночам — чтобы Чучу не упрекали и не стыдили.

Впрочем, последние полгода Чуче приходится подголадывать — хозяйка приютила в доме дочь с внучкой.

Тети Тони дочка — это бледное, изможденное существо неопределенного возраста, у нее малярийного цвета лицо, и вся она состоит из впалостей: впалые щеки, впалые глаза, впалая грудь… К матери она сбежала от мужа, который, по слухам, сильно закладывал и в припадках бешенства зверски колотил свое семейство: скоро его определенно посадят, но, пока не посадили, лучше от него держаться подальше. Она нанялась мыть перед закрытием полы в нашей булочной и продуктовом магазине; двери в торговых точках закрываются плохо. Тонина дочка, отжимая чудовищно грязную тряпку, истерически кричит — даже не на покупателей, у куда-то в подпотолочное пространство: "Ну что за люди, что за люди!" — и тут же начинает шумно рыдать… Ее шарахаются, подозревая, что у уборщицы не все дома.

Младшенькая в их семействе… Ну, что сказать? Бледный, худой ребенок лет восьми с глазами кролика; у кролика глаза глупы и покорны, но этого девочке, наверное, недостаточно, и она рассыпает в своих кроличьих глазах острые искры дикой животной перепутанности.

Собака шершаво лизнула меня в щеку, и я пришел в себя. Поодаль стояла баба Тоня.

Свернув голову на бок и спрятав лицо в воротник, она кашляла: тяжело, хрипло — странно, откуда в ее хрупком теле берутся настолько мощные свирепые хрипы? Впрочем… Скверное, скудное питание, ветхая одежда… Возможно, у бабы Тони чахотка, а это, как известно, болезнь бедности.

По логике вещей: если ты обнаружил во дворе человека без признаков жизни, следует поднять крик, звать на помощь, бежать к телефону и вызванивать "скорую", но баба Тоня — она ведь тоже из рода молчаливых барачных женщин — просто стояла и, покашливая, наблюдала, как я пробую встать на четвереньки.

Я дополз до старой липы, цепляясь за ствол, кое-как поднялся. Собака отошла, присела рядом с Тоней. Я отдышался, собрался с силами.

Теперь они в четыре глаза спокойно наблюдали, как я дергаю дверцу автомобиля, нахожу ее запертой и вообще нахожу, что ничего не похищено, даже "дворник", который я позабыл снять, потом баба Тоня повернулась ко мне спиной и побрела в сторону детской площадки, следом за ней двинулась собака.

9

Александру Александровичу Фадееву я послал воздушный привет, а рыжую поцеловал в щеку.

Сан Саныч был угрюм, молчалив, запылен и отвечал на приветствие демоническим взглядом.

Рыжая отвечала — братским поцелуем и упреком: я, скотина такая, совсем перестал показываться, живем же в пяти минутах ходьбы друг от друга, неужели так трудно зайти проведать…

Мы знакомы давным-давно — когда-то под нашим старым добрым небом учились в одной школе, правда, она тремя классами младше. Маленькая, рыженькая — она напоминала юркого, проворного зверька с пушистым хвостом, бесстрашно прыгающего с ветки на ветку, потому и звали ее у нас в Агаповом тупике Белкой. Последние пятнадцать лет мы вместе предавались трем полезным для здоровья занятиям: катались на лыжах в Терсколе, изредка попивали винцо и спали в одной постели.

Что касается постели, то года полтора назад мы начали потихоньку остывать к этому занятию. Наверное просто устали: она — от меня, а я — от нее.

– Как жизнь, рыжая? — спросил я, покосившись на Белинского; она в ответ рассеянно пожала плечами.

Значит, никак.