– Благодарю вас, монсеньор. Но за что выпить мне? – Она наклонила голову набок. – Voyons, я просто выпью за моего дорогого монсеньора.

– Очень мило, – сказал герцог. – Гастон? А 1а bonne heure! Ты тотчас отправишься назад в Эйвон-Корт, Гастон.

Лицо Гастона вытянулось.

– Слушаю, монсеньор.

– И отвезешь это письмо моей кузине. Она отправится с тобой во Францию. Гастон заметно повеселел.

– Далее, ты заедешь к милорду Меривейлу и заберешь у него одежду милорда Руперта. Ты понял?

– Весь гардероб милорда Руперта? – спросил Гастон с ужасом.

– Да, весь. А если он там, привези и камердинера милорда. О, чуть не забыл – и камеристку мадемуазель Леони. Прикажи ей упаковать остальные платья мадемуазель и привези ее – а также их – ко мне сюда.

Гастон заморгал.

– Слушаю, монсеньор, – с усилием выговорил он.

– Отправишься ты, разумеется, на «Серебряной королеве», а все, что тебе поручено, доставишь в Портсмут в карете. – Его светлость бросил камердинеру пухлый кошелек. – Да, и в Портсмуте, по дороге в Эйвон-Корт, ты отыщешь гнедую лошадь.

– Bon Dieu! – прошептал Гастон. – Гнедую лошадь, да, монсеньор.

– Гнедую лошадь, которая принадлежит некоему мистеру Мэнверсу из Кросби-Холла и была продана милордом Рупертом в понедельник. Ты ее выкупишь. – Вслед за первым полетел второй кошелек. – Цена не важна. Распорядишься, чтобы ее отвели в Кросби-Холл с поклоном от милорда Руперта и… э… благодарностью. Это ты тоже понял?

– Да, монсеньор, – ответил Гастон уныло.

– Bien. Сегодня, если не ошибаюсь, среда. Вернешься сюда не позднее понедельника. А теперь пошли ко мне Мийкина. Можешь идти.

Незамедлительно явился грум.

– Ваша светлость изволили звать?

– Да. Поедешь в Париж, друг мои, не позже чем через час.

– Слушаюсь, ваша светлость.

– И предупредишь превосходнейшего Уокера о моем приезде. Вернешься с дормезом, малой дорожной каретой и коляской для багажа милорда Руперта. В Руане, Тине и Понтуазе оставишь сменных лошадей. В Руане я переночую в «Золотом петухе».

– Слушаюсь, ваша светлость. Какой день назвать хозяину?

– Не имею ни малейшего представления, – ответил герцог. – Но когда приеду, мне потребуются четыре спальни, гостиная и комнаты для моих слуг. Надеюсь, я говорю ясно?

– Да, ваша светлость.

– Это все, – сказал Эйвон.

Мийкин поклонился и вышел.

– Voyons, – заметила Леони из своего кресла у камина. – Мне очень нравится слушать, как вы говорите, сделай это, сделай то! Мне нравится слышать, как они отвечают только: «Слушаю, монсеньор» – и сразу бегут исполнять ваше распоряжение.

Эйвон улыбнулся,

– Только раз в жизни у меня был слуга, который осмеливался возражать, когда я приказывал.

– О? – Леони посмотрела на него самым невинным взглядом. – И кто же это был, монсеньор?

– Паж, моя дорогая, по имени… э… Леон.

Глаза у нее заискрились, но она чинно сложила

руки на коленях.

– Tiens! He понимаю, как он посмел, монсеньор.

– Мне кажется, он посмел бы сделать все, что ему вздумалось бы, – сказал герцог.

– Правда? А он вам нравился, монсеньор?

– Ты кокетка, дорогая моя.