– Я же говорила тебе, Руперт, что он изменился! А ты только смеялся. Прежде он никогда не бывал таким неприятным!

– Господи, сразу видно, что ты недолго живешь рядом с ним! – дерзко заявил Руперт. Его светлость отошел от окна.

– Вы оба ведете себя самым неподобающим образом, – сказал он. – Леони, прежде ты относилась ко мне с большим почтением.

Она уловила улыбку в его глазах, и ее собственные весело заблестели в ответ.

– Монсеньор, тогда я была пажом, и вам бы пришлось меня наказать. А теперь я благовоспитанная барышня.

– И ты думаешь, что я уже не могу тебя наказать, дитя мое?

– Как будто ей не все равно! – хихикнул Руперт.

– Нет, не все равно! – огрызнулась Леони. – Я готова просить прощения, стоит монсеньору нахмурить брови!

– Спаси и помилуй нас, Боже! – Руперт закрыл глаза.

– Еще немного, – сказал его светлость, – и нынче ты не встанешь с постели, сын мой.

– Ну да! Все козыри у тебя! – вздохнул Руперт. – Я онемел! – Он хотел лечь поудобнее и поморщился от боли.

Герцог наклонился над ним и поправил подушки.

– Пожалуй, тебе не стоит пока вставать, мой мальчик, – сказал он. – Так лучше?

– Да… То есть я теперь почти не чувствую раны, – солгал милорд. – Черт побери! Я не желаю больше валяться в кровати, Джастин! Эдак мы вообще не поедем в Париж.

– Мы подождем, пока ты совсем не поправишься, – сказал Эйвон.

– Как ты добр! – улыбнулся Руперт.

– Не смей дерзить монсеньору, Руперт! – строго сказала Леони.

– Благодарю тебя, малютка. Кто-то ведь должен поддержать мой рушащийся престиж. Если все-таки хочешь нынче встать, Руперт, сейчас ты должен' лежать смирно. Леони, если хочешь покататься верхом, я к твоим услугам.

Она мгновенно вскочила на ноги.

– Я сейчас же надену амазонку! Merci, Monseigneur!

– Хотел бы я поехать с вами! – тоскливо произнес Руперт, когда она ушла.

– Терпение, дитя мое! – Его светлость задернул занавеску на окне. – И лекарь и я держим тебя в постели не для собственного удовольствия.

– Ну, сиделка ты чертовски хорошая, не стану отрицать. – Руперт состроил гримасу, а потом застенчиво улыбнулся брату. – Лучшей я не пожелал бы.

– Сказать правду, я сам себе порой изумляюсь, – заметил герцог и вышел.

– И меня изумляешь, черт бы тебя побрал! – пробормотал Руперт. – Я бы дорого дал, чтобы узнать, что на тебя нашло. Ни разу не видел, чтобы человек так менялся!

И действительно, его светлость был необычно добрым все эти тягостные дни, и едкий сарказм, прежде испепелявший Руперта, куда-то исчез. Некоторое время Руперт ломал голову над этой необъяснимой переменой и все не находил разгадки тайны. Но вечером, когда он полулежал на диване в гостиной, облаченный в халат герцога, Руперт перехватил взгляд герцога, устремленный на Леони, и был ошарашен выражением в глазах брата. Губы у него вытянулись трубочкой в беззвучном свисте.

«Гром и молния! – подумал он. – Он же влюбился в плутовку!»

Миновал вторник, Гастон не появился, и герцог хмурился все суровей.

– Но, конечно, госпожа Филд скончалась, – ехидно заметила Леони. – Tiens, c'est bien drфle.

– У тебя извращенное чувство юмора, дитя мое, – сказал его светлость.