…Был сырой, промозглый, осенний вечер, лил сплошной холодный дождь, и Он напился. Утром Он сходил на почту и дал телеграмму: «Я тебя люблю». А вечером напился.

Он сидел в каком-то подвальчике на высоком табурете за круглым маленьким столиком. Воздух в подвальчике представлял собой белесый липкий коктейль из табачного дыма, сырости, перегара и тяжеловесных нецензурных мужских разговоров. По цветному стеклу полуподвального окна узорчатыми струйками стекала вода; Он заворожено смотрел на судорожно меняющиеся и вдруг замирающие узоры и пил. Пил за невесту, только за Нее, за Ее счастье, за… За Ее волосы, крашенные хной (Ее любимый цвет — тогда, по крайней мере), зачесанные назад и перехваченные резинкой; за Ее открытый чистый лоб с махоньким лукавым шрамом; за вечный румянец чуть припухлых щек. За Ее серые хорошие глаза — черные и чужие, когда Она задумывалась.

Потом Он выбрался из подвальчика по осклизлым, грязным, стоптанным ступеням в черную городскую ночь и побрел прямо по лужам посреди улицы, сгорбившись под проливным дождем. Пустой, ярко освещенный автобус сухим пристанищем ждал Его на перекрестке, но Он прошел мимо, и тогда шофер мягко тронул машину, с лязгом закрыв дверцы, и автобус, сияя пустыми окнами, медленно уплыл в дождливую тьму.

Домой Он пришел как-то быстро, словно Его дом стоял рядом, за углом, а не черт знает где. Дверь в квартиру была распахнута настежь, но Он не обратил на это никакого внимания. Вошел, постоял в коридоре, неуклюже раскорячившись между стенами и шумно дыша перегаром, затем пьяно икнул и ввалился в освещенный четырехугольник комнаты.

И отрезвел. Вода лилась с плаща на пол ручьями, растекаясь огромной холодной лужей.

— Ты… — прохрипел Он.

И Она в белом подвенечном платье — прямо со своей свадьбы — бросилась к Нему на грудь, уткнувшись в нее лицом. Что Она никогда — просто никогда! — не делала…

— Бог мой, ты мокрый, ты совсем мокрый, — прошептала Она, но, как Ему показалось, еще сильнее прижалась к груди.

— Ты… — прохрипел Он и задохнулся, зарывшись лицом в Ее волосы.

— Не обнимай так крепко…

Она застучала в Его спину кулачками.

— Эй, парень, — хмуро сказал бармен, тряся Его за плечо. — Мы закрываемся.

Он очнулся.

Был поздний промозглый осенний вечер. На улице лил сплошной холодный дождь. Он сидел в каком-то подвальчике на высоком табурете, край стола немилосердно давил в грудь. В помещении было пусто, неуютно и страшно грязно: столы завалены объедками, уставлены пустыми бутылками и пивными кружками; пол представлял собой мозаику из слякоти, занесенной с улицы, окурков и плевков.

Он выбрался по осклизлым стоптанным ступеням в ночь и в пьяном возбуждении побежал по лужам посреди улицы под проливным дождем. Пустой, ярко освещенный автобус, надеждой маячивший для Него на перекрестке, перед самым носом насмешливо лязгнул дверьми и, шипя разбрызгиваемыми лужами, неторопливо ушел в штрихованную дождем ночь.

Дом запропастился где-то в угольных ямах города, Он его долго искал, блуждая, как в лихорадке, по ставшими вдруг чужими, незнакомыми, улицам. Но все же отыскал, вбежал в подъезд, стремглав поднялся на второй этаж и, тяжело дыша, упершись руками в стены, остановился перед дверью своей квартиры.

«У Нее есть ключ», — убеждал Он себя, глядя на закрытую дверь.

У Нее был ключ.