Через какое-то время мать начала ворочаться во сне. Ее дыхание переменилось, а слабое попискивание сердечного монитора рядом со мной стало чуть громче – хотя наверняка я это всего лишь себе вообразил.

Она открыла глаза.

Я молча выжидал, пока мать несколько секунд просто смотрела в потолок. Потом она повернула голову и пустым взглядом посмотрела на меня. И тут на лице у нее отразилась такая печаль, какой я на нем еще никогда не видел. Как будто она хотела потянуться к кому-то – дотронуться до него, но толстое прозрачное стекло перед ней не позволяло этого сделать.

– Знаешь, твоя жизнь могла бы быть намного лучше, – сказала она.

Я припомнил фотографии, которые видел в доме: моя мать – совсем молодая женщина, полная надежд и мечтаний, так задорно смеется, словно весь мир полон для нее радости. Прямо сейчас контраст был разительным.

– Ма, – произнес я. – Это я. Пол.

Она уставилась на меня. Меня беспокоило, что мать может отреагировать так, как во время моего первого визита, но нет: через секунду выражение ее лица изменилось, печаль сменилась чем-то более светлым, хотя и перемешанным по-прежнему с меланхолией и растерянностью.

– Ты так вырос… – произнесла она.

– Так и есть.

– Да, я знаю. Или, по крайней мере, ты так только думаешь. Все так думают в твоем возрасте. Но это не мешает мне волноваться за тебя. За своего сына, который один-одинешенек вышел в огромный, бескрайний мир.

Я сглотнул.

Она не была со мной прямо сейчас, но я знал, где сейчас ее разум и что он там видит. Мне не надо было закрывать глаза, чтобы представить себе тот последний день на вокзале, когда мы вместе дожидались поезда. Я уезжал поступать в университет, мои сумки стояли на платформе рядом со мной. Хорошо помню, что она мне тогда сказала.

«Не успеешь оглянуться, вот уже и Рождество».

Теперь же мать просто грустно улыбнулась.

– И я знаю, что ты уже не вернешься, – добавила она.

Несколько секунд я просто молчал. Точно так же, как и в тот раз.

А потом наклонился к ней и тихо произнес:

– Нет, не вернусь. Прости.

– Тебе не нужно просить прощения.

– Тебе из-за этого грустно?

Мать легонько покачала головой, а потом подняла взгляд к потолку и опять улыбнулась, на сей раз скорее самой себе.

– Я буду по тебе сильно скучать, – сказала она. – Но я рада за тебя. Я хочу, чтобы ты вышел в люди и делал великие дела. Это все, чего мне всегда хотелось. Чтобы ты избавился от этого места и всего, что тут произошло. Мне хотелось бы забросить тебя как можно дальше, чтобы ты вырос большим и сильным в каких-нибудь краях получше наших. Чтобы у тебя была достойная жизнь. Мне все равно, если ты даже вообще ни разу не подумаешь обо мне. Главное, что это я буду о тебе думать.

Я ничего не ответил. Я не знал, что происходило в голове моей матери в тот день, а у самого меня никогда не было детей, чтобы я смог лучше понять идею той безоговорочной жертвы, которую она была готова принести.

«Это все, чего мне всегда хотелось».

«Чтобы ты избавился от этого места и всего, что тут произошло».

Все эти годы мать знала об этих убийствах, совершенных подражателями. Сохранила газеты с подробностями связанных со мной преступлений, о которых я блаженно не имел ни малейшего представления. Позволила мне осуществить свой спасительный побег, а потом в мое отсутствие безропотно несла ту ношу, которая должна была лежать на моих плечах.

Она защищала меня.

– Я поднимался на чердак, ма, – сказал я.