— Лева, переведи дух, — вклиниваюсь я наконец в монолог. — Сделаем так: я сейчас еду в управление, а ты составь рапорт и до обеда можешь отдыхать. Потом, возможно, понадобишься.

— В каком амплуа? — живо интересуется Чижмин.

— В качестве говорящего вещественного доказательства, если не хватит прочих аргументов для начальства, — шучу я.

На площадке переходного яруса третьего этажа напротив лифта вижу Конюшенко, беседующего с пожилой женщиной в форме — инспектором по делам несовершеннолетних. Заметив меня через натянутую между пролетами стальную паутину, Антон Васильевич вежливо обрывает разговор. Напористое рукопожатие.

— Как настроение, угрозыск?

— Спасибо, вашими молитвами.

— Жалуется Лидия Викторовна, смотр у них сегодня, а шефы опять подвели. Ты ведь в курсе?

— Мне только проблем Лидии Викторовны недостает.

Перебрасываясь отвлеченными фразами, мы подходим к кабинету Конюшенко. Сотрудники с любопытством поглядывают вслед начальнику ОБХСС — на днях он забрал из роддома жену с очаровательными двойняшками.

— Тебя Струков что, задержал вчера? — интересуюсь я уже в кабинете.

Антон Васильевич не спеша включает электрокалорифер, толстая спираль постепенно наливается краской.

— Он остановил меня после совещания, — произносит Конюшенко, прикидывая, как бы перескочить на другую тему, — и спросил, насколько серьезны основания подозревать Кормилина.

— И ты?

— А что я? Я начал объяснять результаты предварительного следствия, упомянул про возможную «деловую» связь между замдиректора фабрики и агентом снабжения, потом вспомнил, что оставил зонт на «субординационном» у Коваленко, а погода нынче сам знаешь…

— Знаю, все знаю, — киваю я, — Владимир Петрович обожает коллекционировать контраргументы. Но меня самого крайне интересуют взаимоотношения Кормилина с Перцовским. Как ты догадываешься, не из чистого любопытства.

По кабинету расползается тепло. Конюшенко похрустывает суставами пальцев.

— Перцовский оказался темпераментной личностью, — задумчиво говорит он, — на допросе метался, как затравленный, постоянно переводил разговор на свое семейное положение, напрашиваясь на сочувствие. Четверо детей, у жены здоровье слабое, есть подозрение на астму. Живут в коммуналке с тремя соседями. Полностью признавая свою вину, Александр Маркович ставил это обстоятельство на третий план по сравнению с материальным обеспечением семьи и улетучивающейся возможностью получения новой квартиры.

— Полностью ли? — сомневаюсь я.

— В отношении себя — да. Перцовский не отрицал, что получал в зверосовхозе большее количество ондатры, чем приходило на фабрику. Куда девались излишки, его не интересовало. То есть он просто закрывал на это глаза. Как вознаграждение — премии, отгулы и обещания при первой возможности предоставить семье четырехкомнатную квартиру со всеми удобствами. Как альтернатива — угроза неприятностей, вплоть до увольнения. В конце допроса он плакал.

— Тебе жаль его?

— Детей жаль. Хотя это не самый трагичный эпизод в моей практике.

Конюшенко умолкает и машет рукой, как бы отгоняя налетевшие сантименты.