— Вася, присоединяйся к компании. — Прокурор поднял хрустальный стакан с водкой. — Тебе лучший кусок принесли. Ты у нас — пуп земли. Выпьем за нашего Президента!

Все потянули стаканы со сверкающей водкой. В момент, когда хрустали страстно ударились друг о друга, Есаул произнес:

— Президент Парфирий нас предал. Он отказывается идти на третий срок. В сговоре с американцами уступает свое место Куприянову. Нас ждут огромные потрясения. Может быть, гибель.

Все замерли с протянутыми руками, в которых сверкали радужные хрустальные вспышки. Напоминали скульптурную группу, фонтан застывших фигур, в руках которых влажно переливалось стеклянное солнце, фигуры распались, невыпитые стаканы стукнули о доски стола.

— Ты с ума сошел, Вася! — трезвел прокурор Грустинов, выкатывая из жирных складок маленькие умные глазки, похожий на сердитого носорога. — Дурацкие это шутки!

— Я не шучу, — сказал Есаул. — В аппарате уже приготовлен текст, в котором Президент Парфирий объясняет народу, почему он не может остаться на третий срок. Уже состоялись две закрытые встречи Президента и Куприянова, где согласованы посты в будущем правительстве. Управделами Президента получило указание перестроить интерьер Ново-Огарева по эскизам Куприянова, на его вкус и манер. А главное, во время моей встречи с американским послом Киршбоу тот сообщил мнение на этот счет Госдепартамента. Президент Парфирий должен уйти, ему гарантируется иммунитет и участие в параполитических организациях мира. Нам же иммунитет не обещан, а, напротив, с нас будут спрашивать за издержки восьмилетнего правления, и, возможно, будут спрашивать в Гааге.

Настала тишина столь глубокая, что были слышны тихие голоса поваров у жаровни, поскрипывание шкворня, на котором вращался кабан, шипенье падающего в огонь жира. Туча воздвигала в небе свои бело-синие башни. В ее глубине, в фиолетовой тьме что-то слабо дрожало и вспыхивало. Так в животе беременной великанши бьется слепой младенец. Часть далекого луга была в сверканье, переливалась зноем и блеском, очаровывала струящимся разноцветьем. А другая была в тени, замерла, словно на нее наступила громадная темная стопа. Дуб, окруженный теплой тенью, еще стеклянно сверкал, но в его могучей кроне наступило безмолвие, утихли дрозды и малиновки, перестали скакать дятлы и белки.

— Но тогда, если все это правда, надо бежать! Продавать недвижимость, переводить деньги в «Банк оф Нью-Йорк», жечь документы и немедленно уезжать! — панически воскликнул спикер Госдумы Грязнов, глядя на дворец с готическими шпилями, ампирными колоннами и мусульманскими минаретами — свидетельство архитектурных пристрастий прокурора Грустинова. Там стояли автомобили, прогуливались ленивые шоферы, и можно было вскочить в «мерседес» и мчаться в «Шереметьево» на ближайший рейс в Лондон. — Надо сваливать отсюда немедленно!

— Это абсурд, — остановил товарища крайне взволнованный Круцефикс. — Зачем бежать? Надо договориться с Куприяновым. Аркадий — разумный, взвешенный человек. Мы с ним работали. Он меня ценит. Не так-то много способных экономистов и управленцев, готовых работать в правительстве. Это не то что сажать в тюрьму олигархов или отдавать приказы снести с лица земли очередной чеченский аул. — Круцефикс язвительно взглянул на Есаула, чуть отсаживаясь от него. Провел между ним и собой черту, помещая себя в безопасную зону, куда не было хода Есаулу.

— Друзья, умоляю, не надо впадать в панику! — Министр обороны был бледен как полотно.