«Явись, мой Ангел, явись!..» — молил Есаул, угадывая, что означают эти таинственные перемены.

В храме вокруг голов появились разноцветные корпускулы, мелькающие цветные частицы. Они излетали из лампад, из мраморных и гранитных колонн, из мозаик и фресок. Метались по храму. Казалось, лампады, колонны, лица людей испаряются, превращаются в стоцветный туман, в мелькание бессчетных молекул.

Внезапно раздался истошный тоскливый вопль. Повторился, как звериный рык. Вознесся к куполу и обрушился, как исполненный боли и ужаса рев. Это кричала Луиза Кипчак. Золотой венец все еще сиял над ее головой. В руке теплилась венчальная свеча. Но лицо было искажено уродливой судорогой, сотряслось от невыносимого страдания. Ее подвенечное платье распиралось изнутри, натягивалось и трещало. Тонкая ткань распадалась. Сквозь треснувшую материю просовывались клыки, отточенные белые бивни. Они лезли из нее отовсюду — из груди, живота и паха, из подмышек и спины. Ими прорастали бедра и ягодицы, щеки и лоб. Чудные золотистые волосы, собранные в античный пучок, раздвигались огромным белым зубом. Это причиняло женщине невыносимую боль, ужасало дьявольской, распиравшей ее силой.

Так действовали в Луизе Кипчак введенные в ее плоть «стволовые клетки», куда коварный Савл Зайсман ввел гены, ответственные за произрастание зубов. Теперь эти зубы раздирали нежное тело, словно в Луизе Кипчак поселилось стадо неистовых мамонтов, бушевало, рвалось наружу, высовывало загнутые белые бивни.

Все ужаснулись и замерли. Бедная женщина была мертва, израсходовав витальные силы на произрастание множества зубов. Но не падала, ибо торчащие во все стороны бивни упирались в пол храма и мешали упасть. Так и стояла, держа венчальную свечу.

Есаул, все еще вызывая Ангела, слышал, как нарастают подземные трясения и гулы. Храм содрогался. Осыпались мозаики и фрески. Гасли лампады. Отламывались и рушились капители. Из стен выкалывались камни и грудами валились вниз. Мраморный пол начал вздуваться. По гранитным плитам бежали трещины. Нечеловеческая адская сила рвалась наружу, вздымая пол уродливым черным горбом.

Есаул видел, как падали стоящие в храме люди. Как прятался за жену Элтон Джон. Не было сил бежать. Была парализована воля. Кошмар приближался в реве подземных стихий. Внезапно среди гаснущих лампад и летящих глыб возник перед Есаулом цветок алой розы. Проплыл и встал у лица. В цветке, улыбаясь, сияя голубыми очами, появился схимник Евлампий. Что-то силился объяснить, шевелил в бороде устами. Есаул читал по губам. Это было напоминание о спасительных методиках, к которым прибегали афонские монахи в момент «исхода души», когда душу обступали несметные силы ада.

Есаул очнулся. Напружинил ставшее гибким и легким тело. Взметнулся ввысь, делая кувырок и стремясь влететь в самого себя, в свое лобное, широко растворенное «око». Уже в кувырке увидел, как страшным взрывом разверзся пол в храме и наружу, в брызгах камней, в фонтанах огня и дыма, вырвался великан. Черный и страшный лик, громадные, скрюченные, ободранные в кровь руки. На черном лице в гневе и ненависти сияли глаза. На шахтерской каске пылал беспощадный луч. От взрыва качались и рушились столпы и колонны храма. И все, кто стоял, гибли от каменных глыб, испекались в магме, рассекались слепящим лучом.