Как справедливо предполагала Аманда, злился инспектор прежде всего на самого себя. Он принадлежал к тем лучшим полицейским, которые никогда, ни на минуту не забывают, что они именно полиция, а не судьи и не присяжные, не тюремщики и не палачи. Он ощущал сам себя скорее овчаркой, — покуда заблудшая овца не загнана в хлев, он за нее в ответе и обязан ее стеречь. Его дело найти преступника и добыть его живьем. И сам факт, что он не обратил должного внимания на тот ужас, что исказил тогда бледное лицо с огромными усами, и отпустил Шмотку Моррисона на верную смерть, приводил инспектора в ярость. То был чудовищный профессиональный промах, за который Люк себя просто ненавидел.

Но помимо ненависти к самому себе, он ощутил нечто еще. Именно тогда у него зародилось предчувствие, подсказанное выработанным за годы службы инстинктом, — что вот-вот он столкнется с чем-то необычным и крайне опасным. Он словно учуял в тумане запах тигра.

Эта прогулка уже сама по себе добавила инспектору свежих впечатлений. Начать с того, что без старого Эйврила, способного перемещаться по собственному приходу с закрытыми глазами, они бы вообще вряд ли дошли бы до цели. От реки поднимался туман. Он сгустился до предела и теперь висел между фонарями отвратительными, плотными как перина, занавесями. Если учесть, что архитектура домов в этих кварталах довольно однообразна, а улицы состоят из череды скругленных поворотов, по которым можно кружить и кружить даже в солнечный день, то дорога от дома настоятеля до Краб-стрит с полным правом могла быть приравнена к лабиринту, куда старый священник ринулся, впрочем, уверенным и быстрым шагом.

Следуя за дядей Хьюбертом, Кэмпион с нежностью созерцал двигающуюся впереди него фигуру. Весьма примечательным, даже в своем роде уникальным, представлялось пальто каноника Эйврила. Его дизайн вполне мог бы принадлежать Филу Мэю, — полами оно обметало обувь своего владельца, а застегивалось на два ряда костяных пуговиц, каждая размером с небольшое блюдечко, которые заканчивались значительно ниже колен. К тому же, будучи, по-видимому, сшито из пледа, оно с годами полностью приняло форму тела старика, вплоть до вздутого правого кармана жакета, в котором отец настоятель обыкновенно носил свою табакерку, и стало как бы твердой ракушкой, внутри которой каноник обитал.

Известная Кэмпиону история пальто гласила, что сей наряд неоднократно закладывался. Дядюшку Хьюберта отличала небрежность в денежных вопросах, так что мисс Уорбертон, приятная пожилая девица, обитавшая в одном из приходских домиков и полностью посвятившая свою жизнь делам церкви, по смерти жены настоятеля взяла на себя все заботы о его домашнем бюджете. Раз в неделю она выдавала ему деньги на карманные расходы, помещая их в латунную коробочку на каминной полке в его кабинете. Мисс Уорбертон была тверда как алмаз. И если каноник успевал все истратить в начале недели, то оставался без единого пенни до самого выплатного дня.

Стесненные в средствах прихожане из небогатых окрестных улочек знали об этом ничуть не хуже его самого, и по возможности старались под конец недели не докучать старому священнику своими просьбами. Но уж если, как это иногда случается, возникала некая срочная и жизненно важная надобность, всегда имелся в запасе дополнительный выход. В таких случаях пальто отца настоятеля торжественно переносилось средь бела дня через соборную площадь, переброшенное через руку самого должника, в маленькую закладную лавочку на углу, и старый мистер Герц платил за него сорок три шиллинга и шесть пенсов. Таких денег оно, разумеется, не стоило, и ворчун-еврей ни разу не утерпел, чтобы об этом не напомнить. Так что все представление являлось одновременно и епитимьей, и благотворительностью. Правда, надо сказать, лишь самые старые и уважаемые прихожане удостаивались подобного, да и то лишь в исключительных случаях, но тем не менее в определенных кругах выражение «пальто каноника» служило расхожим обозначением предела платежеспособности.