Ливетт увидел впереди просторную комнату, огромную, занимающую весь подвальный этаж здания. Там царил полумрак. На него повеяло теплом и каким-то неожиданно здоровым, чистым деревенским запахом, словно из дверей амбара или сарая. Опрятность помещения поражала. Хотя наверху, под высоченным потолком, виднелась копоть и паутина, на десять футов в высоту стены были выбелены, посередине комнаты стояла здоровенная железная печка, свинцово поблескивавшая и раскаленная чуть ли не докрасна, а вокруг располагались обшарпанные стулья от старьевщика и старые кушетки, застеленные чистой мешковиной, их уже ожидали три дощатых стола, составленные в ряд и покрытые газетой, окруженные скамьями из перевернутых деревянных ящиков, а у самой дальней стены красовался ряд коек, аккуратно заправленных армейскими одеялами.

Джеффри сразу понял, куда попал. Он видывал подобные убежища и прежде — так на войне обустраивается рота у хорошего сержанта. Во всем читалась дисциплина и некие характерные проявления сильной личности. Ни хлама, ни разбросанных как попало вещей, — нет, вокруг на вколоченных в стену гвоздях аккуратно висели увязанные в мешковину пожитки, как это можно увидеть в старинных крестьянских домах или кузнях. То была одна из разновидностей холостяцкого жилища, примитивного и всецело мужского, но не лишенного некоторых признаков цивилизованности.

Наблюдения Джеффри оказались прерваны самым чудовищным образом. Окружавшие его разбежались в разные стороны, карлик испустил душераздирающий вопль, полный дикого восторга, и в тот же миг руки, удерживавшие все это время коляску, неожиданно разжались, и крохотный транспорт вместе со своим беспомощным пассажиром покатился вниз по крутым ступеням подвальной лестницы.

Нечто зверское в самом этом действии, его беззаботная жестокость испугала пленника куда больше, нежели простая физическая опасность. Между тем его вес придавал ускорение маленьким колесикам, а сам он, бессильный себе помочь, лишь изо всех сил выгибался назад, пытаясь избежать удара головой о кирпичный пол. Но благодаря не столько чуду, сколько, как он уже смутно догадывался, особо ловкому запуску, кресло не опрокинулось, — оно дико подскочило и, приземлившись, понеслось сквозь улюлюкающую ораву и ударилось о мешки с бумагой, сваленные у стены. Их местоположение казалось чересчур удачным для простой случайности. Не будь их, кресло, как и половина костей Джеффри, разбилось бы вдребезги. И пленник наконец понял, еще прежде, чем карлик издал торжествующий клич, что маленький человечек этой жестокой шутке обыкновенно подвергался сам, причем, возможно, и каждый день.

Джеффри замутило. Пластырь душил его, а в жарком помещении вязаный подшлемник нестерпимо раздражал кожу. В какое-то мгновение он в ужасе обнаружил, что теряет сознание, но позади громыхнули по кирпичному полу Тяжелые Башмаки, и Ливетт, собрав всю свою волю, сумел себя пересилить. Незнакомец приблизился и наклонился над ним.

Подняв глаза, Джеффри впервые увидел своего мучителя. То был крупный, нескладный мужчина средних лет, с расхлябанной и сутуловатой походкой, но все еще весьма крепкого телосложения. Самым поразительным в нем оказалась масть. Лицо его было пугающе-белым, а коротко стриженные волосы настолько совпадали по цвету с кожей, что граница между ними была практически неразличима. Темные очки довершали объяснения. То был альбинос, один из тех несчастных, у кого полностью отсутствует естественная пигментация. Он увидел своего пленника тоже впервые. Тусклый свет вполне подходил для его слабых глаз, и он, для вящего своего комфорта, тихонько развернул к себе кресло.