— Что за голову хватаешься, дядь Миш? Действовать надо.

— Ха, явился, радетель! — поморщился Кашин. — Так я тебя и ждал. Действовать! Он хочет погоду перехитрить.

Но Матвейка не смутился: с кем не бывает. Ответил дерзко:

— Да уж не стал бы на твоем месте руки опускать и на небо глядеть. Сенаж надо готовить. Вот возьми газету, почитай.

— Суешь ты везде свой нос, — покосился на Матвейку бригадир, но газету взял.

— Я вечерком загляну к тебе, дядь Миш, — пообещал парень.

— Зачем это? — встревожился Михаил Петрович, сразу подумав о дочке: все к ней льнет, настырный. — Вечером меня дома не будет, — сказал он неправду.

— А Нинок будет дома?

Михаил Петрович взглянул в глаза Матвейки: сколько же в них было озорства и веселья! Неисправим, нет, неисправим парень. Одни шутки да подковырки у него на уме. Ответил:

— Дочки тоже не будет дома…

— Жалко, — сказал Матвейка и, помахав бригадиру тетрадкой, пошел к своим телятам.

Встретился ли он в тот вечер с Ниной, Михаил Петрович не знал, уж очень занят был. А главное — эта газета. Не один раз прочитал о рецептуре сенажа. Никогда еще ни в своем колхозе, ни в соседнем и помина не было об этом самом сенаже. А дело, кажется, стоящее. Поизмельчить малость залежавшуюся траву, и пожалуйста, закладывай.

Утром первым выехал в луга. Весь день то с граблями, то с меркой, то с вилами; в час, когда выглядывало солнце и слегка подвяливало траву, он бежал к машинам, торопил шоферов с погрузкой и доставкой ее к ферме. Был он оживлен, неутомим.

И вот рядышком с фермой поднялись курганы, плотно закрытые пленкой и землей. Сенаж готов! Приехал председатель колхоза, принялся хвалить бригадира и колхозников за старание. Кашину надо бы только радоваться этой похвале, но он тряс головой:

— Не за что, не за что…

В нем будто все переломилось. Колхозники удивлялись: что же это бригадир отмахивается от заслуженной похвалы? Ведь трава-то спасена. Корм — вот он, здесь, в этих курганах!

— Вижу, устал ты, Петрович, — опять подошел к нему председатель. — Осенью, после уборки, пошлем тебя в санаторий, на юг. Отдохнешь.

Молчал бригадир. Что-то его угнетало, тревожило, может быть, первый раз он так задумался. А о чем — не сказывал, не открывал душу. Уже все разошлись, а он все стоял, опираясь на треугольную мерку, и глядел в сторону перелеска, к которому вела дорога, вся истоптанная копытами.

Моросил дождь, в ямках от копыт рябилась вода, облака по-осеннему низко плыли над землей. Кто-то из ворот фермы окликнул бригадира, зовя под крышу. Тот не отозвался. Все стоял и стоял, обращенный взглядом к перелеску. Казалось, кого-то ждал. Но кого? Никто на дороге не появлялся.

Наконец Михаил Петрович отставил мерку, привычно похлопал по карманам, ища курево. Вытащил помятую пачку папирос, закурил. Постоял еще. Потом поднял мерку и побрел домой, поминутно оглядываясь.

Нина встретила его в дверях.

— Ой, папа, какой ты мокрый, — сказала она. — Раздевайся, да я покормлю тебя обедом.

— Мать где? — проходя к вешалке, спросил он.

— Она там, на пастбище, у Матвея…

— У Матвея? А что ей надо?

— С зоотехником племконторы поехала. Отбирать телят на племя. Зоотехник сказывал — куда-то за границу будут отправлять.

— Ври больше!

— А чего врать? У него в лагере знаешь какие привесы? Самые большие в районе! Он умеет…

— Да, да… — закивал Михаил Петрович.