Еще несколько лет назад появились на Волге люди с измерительными приборами, с буровыми орудиями. Говорили, что будет строиться автопешеходный мост полуторакилометровой длины. Но тогда в это не верилось. Слишком недоступной казалась Волга. Суденышки, на которых выезжали гидрологи, как скорлупку, бросало из стороны в сторону.

Но теперь молоты ухали и твердили: мост будет!

Пробуждаясь ночью, я вслушивался в перестук. Иногда считал удары. Соседи закрывали окна: стук, должно быть, мешал им. А я, наоборот, шире распахивал створки.

Шум строек всегда радовал меня. Я полюбил этот шум с тех пор, как увидел в раннем детстве первую стройку в родной деревеньке. Заслышав на краю деревни стук топоров и звон пил, я бежал туда и во все глаза смотрел, как плотники рубили венцы и бревно за бревном укладывали в стены. Как потом поднимались стропила, появлялась решетка крыши, на которую ложилась легкая дрань. Как прорубались окна, вставлялись косяки, рамы.

Строители, простые деревенские плотники Петровы, на вид очень медлительные и неразговорчивые, казались мне чудодеями.

Я помню вселение в новый дом. Это было празднично. Вместе с мальчишками я проник после взрослых в большую избу, где еще пахло смолой, свежестью дерева, окалиной железных скоб в еще не совсем высохшей глиной, которой были жирно смазаны стены русской печи, стоявшей посередине избы.

— Слава богу, свили гнездо! — крестясь, говорил чернобородый хозяин.

— И тебе, Василь Иваныч, хватит, и деткам. Добротная изба! — вторили ему мужики.

На все лады расхваливали они дом, тем более что на дощатом столе, сдвинутом в угол, уже появились бутылки с самогоном.

Дом этот и вправду был крепок, «неизносим». В большие окна струились солнечные лучи, вытапливая из стен янтарь смолы. Но главное, изба была просторна, первая такая во всем Глазове. Тогда часто устраивались деревенские сходы за небольшую плату в покосившейся избенке Трофимыча, куда мы ходили послушать, о чем говорят мужики. Оглядывая большую новую избу, я подумал, что вот бы где теперь устраивать собрания.

Угостив мужиков, хозяин начал хвалиться. Вот-де я какой — на голом месте, на пустыре поставил такую хоромину! А я все глядел на плотников. Глядел и все ждал, когда они возразят:

— Да не ты, Василий Иванович, а мы построили этот дом. Вот этими большими руками!

И еще хотел, чтобы младший Петров, Михаил, умевший играть на гармошке, растянул мехи своей музыки. Но ни Михаила, ни его брата сейчас вроде бы никто не замечал. Сам хозяин уже говорил не о доме, а о предстоящих полевых делах.

Мне было обидно, что не говорят о чудодеях-плотниках, ведь они главные.

Да, с тех пор когда я впервые увидел рождение чуда (этот дом и сейчас стоит у меня в глазах как нечто особенное), я преклоняюсь перед людьми-созидателями.

И уж как не восхищаться талантом мостостроителей! Что-то таинственное, недосягаемое есть в их профессии. Как это на больших глубинах поставить опоры, перекинуть от одного берега к другому на километровую длину тяжеленные балки, которые будут потом держать на себе груз сотен автомашин, тысяч людей?

Утром я пошел на стройку. Как и тогда, в детстве, захотелось своими глазами взглянуть на умельцев. Стук копров привел меня на левый берег. Весь он был загроможден железобетонными сваями двадцатиметровой длины, рельсами, металлическими конструкциями. На головокружительную высоту взметнулись стрелы кранов, мачты. Кипели кислородные установки, сверкали ослепительные огни сварки, с прежней силой били копры. Везде люди. Все были при деле.

Я остановил одного, тащившего шланг, и спросил, с кем тут можно поговорить о будущем моста.

— Не знаю, все заняты, — отмахнулся он.

— Иди к главному, — посоветовал мне лебедчик, проходивший мимо к своему агрегату.