|
Казаки с нижнего конца хутора держались от верховцев особняком. Поэтому Петро Мелехов, Аникушка, Христоня, Степан Астахов, Томилин Иван и остальные стали на одной квартире. Хозяин - высокий дряхлый дед, участник турецкой войны - завел с ними разговор. Казаки уже легли спать, расстелив в кухне и горнице полсти, курили остатний перед сном раз. - На войну, стал быть, служивые? - На войну, дедушка. - Должно, не похожая на турецкую выйдет война? Теперь ить вон какая оружия пошла. - Одинаково. Один черт! Как в турецкую народ переводили, так и в эту придется, - озлобляясь неизвестно на кого, буркнул Томилин. - Ты, милок, сепетишь-то без толку. Другая война будет. - Оно конечно, - лениво, с зевотцей, подтвердил Христоня, о ноготь гася цигарку. - Повоюем, - зевнул Петро Мелехов и, перекрестив рот, накрылся шинелью. - Я вас, сынки, вот об чем прошу. Дюже прошу, и вы слово мое попомните, - заговорил дед. Петро отвернул полу шинели, прислушался. - Помните одно: хочешь живым быть, из смертного боя целым выйтить - надо человечью правду блюсть. - Какую? - спросил Степан Астахов, лежавший с краю. Он улыбнулся недоверчиво. Он стал улыбаться с той поры, когда услышал про войну. Она его манила, и общее смятение, чужая боль утишали его собственную. - А вот какую: чужого на войне не бери - раз. Женщин упаси бог трогать, и ишо молитву такую надо знать. Казаки заворочались, заговорили все сразу: - Тут хучь бы свое не уронить, а то чужое. - А баб как нельзя трогать? Дуриком - это я понимаю - невозможно, а по доброму слову? - Рази ж утерпишь? - То-то и оно! - А молитва, какая она? Дед сурово насталил глаза, ответил всем сразу: - Женщин никак нельзя трогать. Вовсе никак! Не утерпишь - голову потеряешь али рану получишь, посля спопашишься, да поздно. Молитву скажу. Всю турецкую войну пробыл, смерть за плечми, как переметная сума, висела, и жив остался через эту молитву. Он пошел в горницу, порылся под божницей и принес клеклый, побуревший от старости лист бумаги. - Вот. Вставайте, поспешите. Завтра, небось, до кочетов ить тронетесь? Дед ладонью разгладил на столе хрустящий лист и отошел. Первым поднялся Аникушка. На голом, бабьем лице его трепетали неровные тени от огня, колеблемого ветром, проникавшим в оконную щель. Сидели и списывали все, кроме Степана. Аникушка, списавший ранее остальных, скомкал вырванный из тетради листок, привязал его на гайтан, повыше креста. Степан, качая ногой, трунил над ним: - Вшам приют устроил. В гайтане им неспособно водиться, так ты им бумажный курень приспособил. Во! - Ты, молодец, не веруешь, так молчи! - строго перебил его дед. - Ты людям не препятствуй и над верой не насмехайся. Совестно так-то и грех! Степан замолчал, улыбаясь; сглаживая неловкость, Аникушка спросил у деда: - Там, в молитве, про рогатину есть и про стрелу. |
