Роман получился многоголосый, полифоничный. Текст на уровне формы преподносит нам идею объемной правды, непостижимой и относительной. При помощи своего любимого приема «ненадежный рассказчик» Даниэль Кельман решает сразу несколько задач. Во-первых, это смешно: читать, к примеру, две совершенно разные интерпретации брачной ночи — у королевы и короля. Во-вторых, читатель начинает осознавать, с какими ненадежными рассказчиками имеет дело в реальности, когда читает мемуары или историческую литературу. Глава, посвященная графу Волькенштайну, строится на контрасте между действительностью и тем, что он записывает в мемуарах. При этом автор романа не просто демонстрирует эти различия, но и говорит о причинах отказа от реального изображения. Иногда у Волькенштайна просто не хватает слов, чтобы описать, например, сражение и он «списывает» его с чужого текста. Иногда он хочет приукрасить свой рассказ и придумывает жестокости, которых на самом деле не было, а иногда пишет неправду, просто потому что написать правду было бы неприлично. А в другой главе ученый Афанасий Кирхер рассказывает своим спутникам, что уже описал их путешествие к дракону в своей книге, то есть описал то, чего еще не было.

Вообще, этот высокомерный и мнительный Афанасий Кирхер, по сюжету виновный в смерти отца Тилля, олицетворяет сознание человека, уже совершившего переход к Новому времени, но еще находящегося во власти средневекового невежества. Он ученый муж — эрудит и профессор математики, монах ордена иезуитов, но при этом верит в драконов и колдунов.

Сам Тилль — персонаж неоднозначный, вызывающий то сочувствие, то восхищение, а порой и отвращение — из-за своего аморального поведения. Его поразительная живучесть становится этаким вызовом войне, а непростой путь заставляет задуматься о судьбе художника или, если хотите, творца во времена войны. Тилль — это живая сила искусства. Люди забывают обо всем, когда с замиранием сердца следят за его представлением. Но, к несчастью, искусство не может спасти их от ужасов войны. Искусство не может спасти от смерти… Или все-таки может?

Даниэль Кельман не из тех, кто будет проводить грубые параллели с современностью и подмигивать читателю обоими глазами. Он рассказчик, а не историк. И «Тилль» — возможно, главный немецкий роман последнего десятилетия и однозначно самый зрелый роман Даниэля Кельмана.

Башмаки

Война пока не добралась до нас. Мы жили в страхе и надежде, стараясь не навлечь гнев Господень на наш окруженный со всех сторон стенами город с его ста пятью домами, и церковью, и кладбищем, где ждали Судного дня наши предки.

Все мы молились о том, чтобы к нам не приходила война. Молились Всевышнему и пресвятой Богородице, молились Лесной Госпоже и полночным духам, святому Гервину и Петру-Привратнику, молились Иоанну Евангелисту, и Старой Меле, что рыщет со своею свитой по небесам нехорошими ночами, когда бесовскому отродью дозволено гулять, молились тоже. Молились Рогатым из прежних времен и Мартину Милостивому, поделившемуся плащом с замерзающим нищим, так что оба потом мерзли и были тем богоугодны, ведь какой толк зимой от половины плаща; и, конечно, молились святому Морицу, что пошел на смерть и повел за собою целый легион, чтобы не предать веру свою в единого и праведного Господа.

Дважды в году приходил сборщик податей и всякий раз удивлялся, что город еще стоит. Порой объявлялись и торговцы, но покупали мы мало, и задерживались они ненадолго, а мы были этому только рады. Не нужно нам было ничего из большого мира, и не думали мы о нем до тех самых пор, пока однажды утром не появилась на нашей главной улице телега, запряженная ослом. Была суббота, недавно началась весна, ручей разбух от талой воды, и те поля, что не стояли под паром, были уже засеяны.