— Возьми меня с собой, если не можешь вернуться, — попросил он ее, и слова эти раздались внутри его, словно он произнес их не вслух, а лишь мысленно, словно их сказал человек, каким он хотел бы быть и каким больше не был. Ее пеплос колыхался, словно туман в вечернем воздухе.

Он проснулся среди ночи в каком-то тихом месте, возле потрескивавшего костра. Открыл глаза и различил черты Лептина.

— Я видел ее. Уверен, это она. Я всегда это знал. На сей раз она хотела вселить в меня уверенность.

Лептин не ответил. Он помог брату сесть и долго разминал ему плечи, шею и руки — пока они снова не порозовели и не потеплели. Потом он промолвил:

— Пойдем. Звезды, покровительствующие тебе, вот-вот начнут клониться к упадку.

Подчинив сикулов, как много лет назад это сделал Гелон, разбивший карфагенян в Гимере, Дионисий обратил свой взор на катанские колонии Наксос, Катанию и Леонтины. Он пребывал в твердом убеждении, что сицилийские греки должны объединиться в единую коалицию против своего естественного врага, забыв о внутренних распрях. Однако, зная, что это невозможно, он решил добиться желаемого результата силой, подобно тому как уже поступил в своем собственном городе. Он позвал Филиста и сказал ему:

— Я не хочу кровопролития — в час, когда мы стоим на пороге великого для всех эллинов события. Эти города должны пасть вследствие предательства.

Филист, уже ко всему привычный, взглянул на него с недоумением:

— Что ты такое говоришь?

— Ты не согласен?

— Предательство отвратительно — и тому, кто совершает его, и тому, кто к нему побуждает.

— Ты не перестаешь меня удивлять, друг мой. Ты продолжаешь взращивать в своей душе бесполезные этические принципы, почерпнутые от этого старого софиста с мясистым носом и свинячьими глазками, вбивающего странные идеи в головы молодых афинян.

— Сократ не софист.

— Нет, софист. Разве не он сказал: «Настоящий мудрец — тот, кто знает, что он ничего не знает»? И разве это не есть самый обманчивый и одновременно самый ловкий из софизмов? Старый пройдоха наверняка уверен не только в том, что он мудрец, но и в том, что он умнее всех.

— Скажи, чего ты хочешь, — прервал его Филист.

— У всех людей есть своя цена. Выясни, кого проще всего купить в Катании и Наксосе, заплати им, сколько они попросят, и пусть они сдадут тебе свой города. Потом они будут нам благодарны. Должен ли я напоминать тебе, что некоторым для предательства нужны оправдания, вследствие которых они выглядят менее мерзкими, чем являются? Ты предоставишь им наиболее подходящие.

Например, дело объединения греков кажется мне отличным оправданием. Что касается денег — представь их как компенсацию убытков, средство умилостивить богов, наследие древнего договора о гостеприимстве, в общем, как сочтешь нужным. В конце скажешь мне, во сколько тебе все это обошлось. Никакой крови, Филист, если можно.

Через месяц Аркесилай сдал без боя Катанию, а Прокл — Наксос, древнейшую колонию греков на Сицилии, столь древнюю, что статуя «основателя» в порту стала едва узнаваемой из-за многовековой разрушительной работы ветра и соли.

Леонтины, оставшись в одиночестве, сдались, не оказав сопротивления, и Дионисий решил переселить всех их жителей в Сиракузы.

Год спустя Регий и Мессина, тоже халкидские колонии, побоявшись, что вскоре настанет и их черед, снарядив флот и армию, отправили их на юг, на битву с войском Дионисия.