Пока они добирались до вокзала, над светловолосыми пленниками поглумился еще один фортвежский прохожий. В разгромленной фортвежской державе темноволосые туземцы составляли девять десятых населения; остальные же были каунианами, что поселились здесь в эпоху древней своей империи. И, как подметил Орасте, к своим чужеплеменным соседям фортвежцы относились без большой любви.

— Пошевеливайтесь! — прикрикнул сержант Пезаро вновь. — Пошевеливайтесь, а то хуже будет! Здесь вам не Эофорвик какой-нибудь! В здешних краях вы своим враньем никого с толку не собьете!

Эводио снова перевел его слова на старокаунианский. Язык империи в здешних краях сохранился в неприкосновенности.

Как почти каждый альгарвеец — как почти каждый житель Западного Дерлавая, — Бембо учил старокаунианский в школе. И, как большинство, забыл все изученное, едва вышел за школьный порог. Эводио был исключением: здоровенный, почти под стать Орасте, жандарм владел древним наречием.

Один из кауниан промолвил что-то на своем языке, и Эводио перевел:

— Он спрашивает, почему вы зовете ложью эти слова. Всем известно, что это правда. И вам известно, говорит он.

— А мне плевать, что он там говорит! — прорычал Пезаро. — Всякий, кто вздумает бунтовать из-за дурацкого вранья, поплатится за это, клянусь силами горними, будь он хоть каунианин, хоть фортвежец!

Об уличных бунтах в Эофорвике в Громхеорт доходили только слухи. Вроде бы части каунианских пленников удалось освободиться — или их освободили ункерлантские диверсанты, тут слухи расходились — из трудовых лагерей, обустроенных альгарвейцами на западном фротне. И пленники утверждали, будто завоевателям не труд их нужен, а жизненная сила, что массы кауниан приносят в жертву чародеи, чтобы кровавой волшбой сокрушить войско конунга Свеммеля.

Бембо был почти уверен, что все это правда, но обыкновенно старался упрямо не думать об этом.

— Даже фортвежцы вскипели, узнав, что у нас на западе творится, — шепнул он очень тихо на ухо Орасте.

— Ну так пара олухов всегда найдется, — отозвался тот, пожав плечами с великолепным альгарвейским безразличием. — Эофорвик мы приструнили, вот что главное. — Нет, сомнений он не испытывал. Напарник Бембо ткнул пальцем вперед: — Почти пришли.

Вагонное депо и становой вокзал Громхеорта — огромное серое каменное здание близ резидении графа — изрядно пострадали в боях за город, а до ремонта у новых властей руки еще не дошли: караваны ходят, жилы не рвутся, а остальное до победы подождет.

— Ну, прибавили шагу! — скомандовал Пезаро.

Эводио перевел ради кауниан — хотя слово «ради» было в данном случае обманчиво.

На вокзале было сыро, мрачно и темно — лампы не горели. Каблуки Бембо стучали по мраморному полу, и между стенами гуляло эхо. Крыша протекала. Пару дней назад прошел дождь — снег в Громхеорте видели нечасто, — и на полу остались лужи. Ледяная капель затекла Бембо за шиворот. Жандарм, крепко выругавшись, вытер шею ладонью.

Подошел парень из полевой жандармерии с блокнотом на планшетке.

— И сколько вы чучельных детей нам приволокли? — осведомился он.

— Пятьдесят, — ответил сержант. — Какую квоту нам установили, столько и получите.

Он выпятил грудь, но впечатляющее брюхо сержанта все равно выпирало больше.

— Хорошо, — промолвил парень с планшеткой, не слишком впечатлившись. Он пометил что-то в блокноте. — Пятьдесят, значит? Гоните на двенадцатую платформу и загружайте в вагон. На двенадцатую, не перепутайте!

— Не глухой! — с достоинством огрызнулся Пезаро.