— М-м, да... — сказал Шубин.

Все трое призадумались, помолчали.

Зимородок подумал, что старшая дочь в этом году уже закончит школу.

Шубин подумал, через неделю годовщина смерти отца.

Только Лерман ничего не думал, сквозь полуприкрытые веки наблюдая за гибкой молодой официанткой.

Ни у кого из них не было ответа на главный вопрос жизни, но, в отличие от Миши Тыбиня, они примирились с этим.

Промчалась по Потемкинской, засигналила легковушка. Проснулся телевизор в баре, поведав об очередном теракте в Гудермесе. И они встрепенулись, зашевелились, подтянули галстуки, застегнули пиджаки. Город ждал их: большой, заснеженный, предновогодний.

Клякса подбросил Лермана в управу на Литейный, потом Шубина в барский особняк центральной базы — и покатил к себе, на Ленинский проспект, на “кукушку”, распределять людей и инструктировать вторую смену.

Подполковник Шишкобабов, прославившийся, кроме всего прочего, задержанием опасного сексуального маньяка, терроризировавшего жителей Юго-Запада Петербурга, неожиданно оказался единственной функционирующей фигурой в вертикали исполнительной власти Гатчины. После того как исполины РОВД — начальник со своим заместителем — рухнули под тяжестью обвинений, поток жалоб и заявлений захлестнул кабинет начальника ОБЭПа. Чтобы сдать кляузу, воспрявшие духом в надежде на справедливость горожане с вечера занимали очередь к “отцу нашему”, как окрестила Шишкобабова одна старушка. Масла в огонь подлил оперуполномоченный Багетдинов, в короткий срок пересажавший всю городскую шваль, ранее считавшуюся неприкосновенной. Хитрый татарин понимал, что в размеренном ходе российского правопорядка произошел какой-то странный сбой, вирус проник в программируемые головы чиновников, — и что все это вот-вот кончится. Оттого опер спешил воспользоваться моментом и напрягал своих подчиненных, заставляя работать в две смены.

Административная жизнь небольшого города оказалась напрочь парализованной. На каждого чиновника в приемной прокурора лежало два-три и более ходатайств о возбуждении уголовных дел, выданных ретивым Шишкобабовым. Чиновник, узнав о появлении такого ходатайства, тотчас подавал прошение об отставке, — и таким образом уже через месяц во всех кабинетах вместо штатных должностных лиц заседали исполняющие обязанности, которые лишь бездействовали и разводили руками. А поток ходатайств о возбуждении дел все не иссякал, ибо писали уже на ВРИО, и принявший почетное звание “отца города” подполковник Шишкобабов, ничтоже сумняшеся, подписывал, — а хитрый прокурор все еще лечил свою грыжу и застарелый геморрой какого-то особенного, виноградного типа. Оттого дела не возбуждались и не рассматривались, а груды жалоб лежали мертвым грузом в прокурорской приемной, подобно пластам снега на горных вершинах, угрожая в один прекрасный миг обрушиться грозной лавиной и смести все на своем пути…

Обстоятельства ухудшала очевидная несознательность гатчинского населения. Во-первых, писали множество клеветы, смешной и грустной. Так, престарелая любовница одного должностного лица муниципалитета обвиняла его в том, что он ей изменяет со своей секретаршей. Во-вторых, население, написав жалобу, по конкретным причинам чувствовало себя вправе не ходить на работу, пьянствовать и нарушать общественный порядок. Криминогенная обстановка в городе ухудшалась с каждым днем, и хотя опер Багет пересажал отпетых бандитов, их места поспешно и охотно занимали ранее вполне добропорядочные граждане, отчаянно и жестоко конкурируя друг с другом... Предпринимались попытки погрома общественных учреждений, а также гатчинского замка-музея.