— Вы знаете, что делаете, Клоранс? — спросил Мигель, растягивая слова. Это был почти тот же самый вопрос, который она только что задала себе.

Ноги девушки стали как ватные, и она вымученно улыбнулась.

— Надеюсь на это.

В машине Виктория приоткрыла окно, глубоко вздохнула и немного расслабилась. Она с интересом рассматривала ярко освещенные улицы, витрины магазинов и ресторанов.

Девушка полюбила Париж. Полюбила именно за последние девять с половиной месяцев, а не за тот долгий период, когда училась здесь в университете, потому что ей наконец-то удалось стать самой собой. Только вот не надолго…

Виктория точно не помнила, когда именно, но в какой-то момент отчетливо поняла, что ей надоела чужая опека, чужое влияние на ее жизнь и те формальности, которые следовало соблюдать на светских приемах. Она поделилась своими сомнениями с дедушкой, и тот понял ее, отправив учиться в Париж. Но многие студенты из богатых семей были такими же чопорными и несносными, как ее знакомые на родине. Только Николь выделялась на их фоне своей раскрепощенностью и открытостью. Именно поэтому девушки подружились, признав друг в друге родственные души.

После смерти дедушки Виктории стало не с кем поделиться своими переживаниями. Первое время она так сильно тосковала по нему, что не могла встречаться с людьми, выслушивать их лицемерные соболезнования.

Как может она спокойно жить, если потеряла единственного человека, который любил ее несмотря ни на что? Которые утешал ее все эти годы после смерти родителей?

Дедушка знал, что ей хотелось родиться в обычной семье и играть в ресторанах, как когда-то пела в ресторанах ее мама. Дедушка знал, что она нуждалась в любви и ласке, и, никогда не высмеивая, дарил ей то, в чем она так нуждалась.

Когда его не стало, Виктории волей-неволей пришлось повзрослеть. Скоро она вернется домой. Затем начнутся приготовления к ее свадьбе…

— Вы уже второй раз тяжело вздыхаете, — заметил Мигель, дотронувшись до ее руки.

Виктория вздрогнула от его прикосновения и убрала руку.

— Я задумалась.

Он взглянул на нее, сдвинув брови.

— Что-нибудь не так?

— Нет, все нормально.

— Что вы обычно делаете после работы в клубе? Идете домой или встречаетесь с кем-нибудь?

— Когда как. Иногда мы с друзьями несколько часов «выступаем» на набережной или в метро. Я играю на скрипке. Только потом расходимся по домам.

— Вы играете на улице поздно ночью? — В голосе Мигеля послышалось резкое неодобрение.

— Во-первых, я не одна. А во-вторых, здесь не принято рано ложиться и на улицах еще полно народу. — Виктория повернулась к нему всем корпусом и резко спросила: — Если вы не одобряете практически все, что я делаю и чем занимаюсь, с какой стати пригласили меня на ужин?

Он нахмурился и ответил:

— Я пытаюсь понять вас.

В свете уличных фонарей и фар едущих навстречу машин его лицо казалось гордым, жестким и надменным.

— А что здесь понимать? Мне двадцать лет, я независима и занимаюсь любимым делом. Я делаю все, что заблагорассудится, хожу туда, куда хочу, самостоятельно принимаю решения.

— И не боитесь попасть в рискованное положение?

— О, я не столь безрассудна, уверяю вас.

Мигель покачал головой.

— Что-то не верится. Откуда вы, например, знаете, что я не опасен для вас?

Виктория содрогнулась. Хороший вопрос. Она действительно этого не знала.

Или знала?

Девушка молча посмотрела на Мигеля, изучая в полумраке суровые черты его лица: высокий лоб, широкие скулы, слегка впалые щеки, густые темные брови.