– Ы-ы-ы… – протяжно ревел есаул, но в глазах его уже не было мысли, а широкие ноздри жадно глотали поднимающийся в сиреневое сумеречное небо дым стремительно прогорающей адской смеси из трав, снадобий и многократно сдобренных священной жертвенной кровью онгонов.

Когда капитан Загорулько и поручик Семенов подъехали к лагерю, его весь уже заполонила китайская полиция.

– Что за черт?! – охнул Загорулько и пустил кобылу галопом.

Семенов – тоже галопом – тронулся вслед, но вскоре оба оторопело остановились. Тела казаков лежали там, где их и настигла жуткая, судя по искаженным страхом и отчаянием лицам, смерть.

– Есаул! – чуть не плача гаркнул Загорулько. – Что за черт?! Есть здесь кто живой?!

– Двое, – послышалось позади, и офицеры обернулись.

Это был Кан Ся.

– Кто?! – как один, выдохнули офицеры.

– Доб-ро-диев, – с трудом выговорил китаец, – и этот… пере-вод-чик.

Офицеры переглянулись и снова повернулись к Кан Ся.

– У вас уже есть версии? – по праву старшего, едва сдерживая гнев, строго спросил Загорулько.

– Да, – кивнул Кан Ся. – Это умышленное убийство.

– Курбан… – уверенно процедил сквозь зубы Семенов. – Это все он.

– Нет, – поджал губы Кан Ся. – Это не монгол; полиция его еле успела спасти. Это ваш все сделал. Есаул.

Ни Семенов, ни Загорулько не поверили ни единому слову Кан Ся. Для них казалось совершенно очевидным, что узкоглазый просто выгораживает своего, старательно втаптывая в грязь одного из лучших представителей русской армии. Загорулько немедленно связался с русским консулом в Гунчжулине и настоятельно попросил его прибыть на место базирования экспедиции, желательно вместе с переводчиком – для опроса свидетелей.

Консул выехал на место происшествия, как просили – немедленно, а переводчик – маленький и старый, как сама Вселенная, китаец – медленно, порой по слогам перевел все, что в голос, один за другим говорили свидетели. И чем больше офицеры узнавали, тем жутче им становилось.

В общих чертах обрисованная Кан Ся картина оказалась неоспоримой. Около восьми вечера наблюдавшие за лагерем китайские караульные заметили ссору. Они подошли к лагерю и увидели, что совершенно безумный на вид есаул Добродиев порывается убить монгола. А едва они оттащили толмача в сторону, как есаул вырвался, выхватил шашку, и весь лагерь в считаные секунды превратился в ад.

Поначалу казаки просто не поверили, что их батька спятил, а потом стало уже поздно. Старый опытный боец рубил молодых казачков, словно ивовую лозу, и не остановился, даже когда полиция открыла по нему огонь. Лишь с огромным трудом, с четырьмя пулевыми и множеством колотых и резаных ранений есаул Добродиев был-таки скручен, под усиленной охраной доставлен к местному лекарю, насильно перевязан, а затем и допрошен. И сразу же признался во всем – и в умышленном убийстве сослуживцев, и в ярой ненависти ко всем двуногим порождениям Ульгена.

– Стоп! Кто такой Улъген? – остановил на этом месте переводчика Семенов.

Старик перевел.

– Я не знаю, – покачал головой перевязанный окровавленными бинтами китаец-полицейский. – Наверное, русское ругательство…

Загорулько и Семенов страдальчески переглянулись. Они были в полной прострации.

Курбан приходил в себя около суток. Насильственно порванные душевные связи с онгонами родственников причиняли такие страдания, что он порой не понимал, ни где находится, ни что вообще происходит.