Ну конечно, двигатели выключил — и на землю. Помог ей из кабины выбраться. А она шипит: «Трус, слизняк, подлец…» Почему слизняк? Почему подлец? Нет, он не подлец. Он, Степан Савин, немножко пошумел, чтобы охрана в него вцепилась, принял, как говорится, огонь на себя и этим помог ей скрыться. Потом, конечно, когда началось расследование, имени ее не называл. Зачем? Ведь вина‑то его, его. При чем она здесь? Что она без него могла сделать? Вот, собственно говоря, и вся история.

— Эх, ты, — покачал головой Скворецкий. — Герой! Значит, и при расследовании опять «взял огонь на себя»? Н‑да, герой…

Степан, потупив глаза, сокрушенно молчал.

— А ты о том подумал, — жестко сказал полковник, — что мог явиться слепым орудием в руках Войцеховской, простым исполнителем ее воли? Подумал? А туда же — «моя вина», «беру огонь на себя»! Тоже мне рыцарь, черт бы тебя побрал.

— Позвольте, товарищ полковник, — робко спросил Савин, — что значит «орудие»? Какой это воли я исполнитель? Вам что, что‑нибудь известно… об Анне Казимировне?

— Мне? Допустим, ничего не известно, если не считать того, что ты сам рассказал. А этого, по‑твоему, мало? Боюсь, неспроста оберегала тебя Войцеховская от пьянок, требовала хороших отношений с начальством, старалась не афишировать своих с тобой отношений. Ох, неспроста!.. Но не об этом речь. «Известно», «неизвестно»!.. Ты о другом подумай: в какое положение ты поставил расследование? Ведь ты не только ничем не мог, но запутал все на свете. «Взял огонь на себя»! Ишь ты! Это‑то тебе ясно?

— Я… я об этом как‑то не думал, — смущенно сказал Степан. — Как же теперь быть, что делать?

— А вообще‑то что ты собираешься делать, как думаешь жить дальше? — вопросом на вопрос ответил Скворецкий.

— Право, не знаю, — махнул рукой Савин. — Совсем запутался. Один конец…

— Что, может, пулю в лоб пустишь? — зло, с издевкой спросил полковник.

— Вы не смейтесь, — взмолился Савин, — но я действительно не вижу выхода.

— Да уж какой тут смех! Только винить‑то тебе некого: сама себя раба бьет, что нечисто жнет. Ты вот что скажи: только честно — понял? — что такое эта самая Войцеховская? Понял? Или опять к ней побежишь?

— Нет, — твердо указал Савин, — теперь уж не побегу. Если надо — не побегу!

— То есть как это «если надо»? — взорвался полковник. — А сам ты как считаешь, сам? Это уж, брат, тебе решать. Нечего за чужую спину прятаться.

Савин встал.

— Товарищ полковник… памятью отца… — На глазах его выступили слезы. — Разрешите идти?

— Постой, постой. Куда ты?

— В часть, конечно, к командованию. Расскажу все, как было. Ну… ну… и буду проситься на какую‑нибудь работу… — Голос Степана дрогнул. — На аэродром. Хоть грузчиком, вольнонаемным…

— Опять геройствуешь? — сурово сказал Скворецкий. — Смотрите, мол, какой я несчастненький. Каюсь. Готов в чернорабочие.

— Зачем вы так? Куда же мне, кроме аэродрома? Ведь если не в воздухе, то рядом, там мое место. Я с вами, как… как с отцом, а вы…

— Дурак, право дурак, — перебил его полковник.