— Дурак, право дурак, — перебил его полковник. — Садись. Держи бумагу. Пиши.

— Что писать, — робко спросил Степан, усаживаясь на место. — Куда?

— Первое: пиши подробное объяснение, как все произошло в аэропорту. Что и почему ты утаивал раньше, при расследовании. Пиши мне, на мое имя: начальнику Крайского управления КГБ.

— А вы… вы начальник Управления КГБ?

— Да, именно так. Второе — главному командованию Военно‑Воздушных Сил. Рапорт. Пиши, что вину свою осознал полностью, ну и всякое такое. Одним словом, пиши так, как находишь нужным. Подсказывать не буду. Учти одно — в рапорте о Войцеховской не распространяйся. Укажи, что ряд обстоятельств, связанных с твоими поступками, сообщил полностью органам государственной безопасности. Сошлись на меня. Ясно?

— Ясно. Только… только… стоит ли? Ну зачем я буду обращаться к главному командованию? Вы правильно сказали: сам виноват, сам и расплачиваться должен. И зачем я буду на вас ссылаться? Вы же меня почти не знаете…

— Да, тебя я не знаю, но знал Сергея Савина, сына которого в беде не брошу. Да и соображать кое‑что соображаю. Я тебя, паршивца, вытащу из грязи, в которую ты сдуру залез. Вытащу…

— Товарищ полковник, — всхлипнул Степан. — Товарищ полковник…

— Ладно, ладно, пиши…

Когда оба документа были написаны, полковник Скворецкий внимательно их прочитал.

— Хорошо, — сказал он Савину, — вот теперь можешь идти. Явись к командиру части и доложи, что вину свою признаешь, что обратился с рапортом к главному командованию. Расскажи, конечно, о чем пишешь в рапорте. Доложи, что был в КГБ. Но вот уж насчет объяснения, которое мне адресовано, в подробности не вдавайся. Если командир или замполит будут интересоваться, пусть прямо мне звонят. Понятно?

— Так точно, товарищ полковник. Вас понял.

— Один вопрос: как думаешь вести себя дальше с Войцеховской?

— Хватит об этом, — с мольбой сказал Савин. — Знать ее больше не желаю. Встречу на улице — не подойду.

— Вот и напрасно, — спокойно сказал Скворецкий. — Так бы оно, конечно, было проще, но мне хочется верить, что тебе по плечу будет нечто более трудное…

— Более трудное? — повторил Савин. — Я вас не понимаю, товарищ полковник.

— Слушай, тогда поймешь. Ты говорил, что Войцеховская порой вызывала у тебя подозрение. Так?

— Да, товарищ полковник, говорил.

— Видишь ли, подозрительность — штука скверная. Очень скверная и очень опасная. Дорого она нам, советскому народу, обошлась в свое время. Что такое подозрительность? Это когда начинают сомневаться в людях, в отдельном человеке без должных к тому оснований. Но судя по тому, что ты рассказывал о Войцеховской, оснований присмотреться к ней больше чем достаточно. Присмотреться — я подчеркиваю. Не более того. Этого требует бдительность. Бдительность, а не подозрительность. Понятно?

Савин молча кивнул.

— Представь себе, — продолжал Скворецкий, — что вот так, с бухты‑барахты, ничего толком не объяснив, ты с ней порвешь. Встретишь — и не поздороваешься. Как ты думаешь, не покажется ей это странным, не насторожит ее?

— Пожалуй, вы правы, — согласился Савин. — Она, конечно, удивится.

— Вот видишь, — сказал Скворецкий. — Следовательно, рвать с ней не к чему. Но и бегать за ней, как прежде, не бегай. Если встретишь, держи себя так, будто ничего не произошло.