Я вытащил ключ и, поскольку мисс Рейд напомнила, что замок Большого зала самый большой в доме, вставил его в скважину, просто так, без всякой задней мысли, без какой-либо цели — и с удовольствием увидел, что он отлично подходит. Да, меня это обрадовало: я любил находить загадкам верное объяснение. С усилием повернул ключ — и засовы неторопливо отодвинулись.

Вот тогда и в моей голове что-то неторопливо шевельнулось — так, слабо скрипнули шестеренки памяти. Суд над Эллой, как и смерть Эрика, относились ко времени до моей женитьбы. И я тщательно, прилежно работал над тем, чтобы не думать об этих событиях. Не желал вспоминать, старался забыть и добился больших успехов.

Но я всегда был внимателен к деталям. Когда я вынимал ключ из замка, что-то поднялось со дна души и не желало укладываться обратно. Экскурсия продолжалась, и я постепенно отстал от нее; тревога не отпускала, я должен был что-то вспомнить — какую-то очень важную подробность. И постепенно, как из тумана, передо мной начали возникать картины давнего заседания суда, я силился придать им четкость и наконец услышал, как некий свидетель обвинения сообщает суду свое имя и место работы и объясняет: большинство ключей похожи друг на друга, но вот этот он запомнил.

И тогда я все понял.

Трудно описать, что я ощутил в тот миг: все так внезапно, пугающе стало на свои места. Стремительность, с какой это случилось, ужаснула меня; в одночасье распадалось все, что у меня было, — мое прошлое, брак, бездумное, безоговорочное доверие к жене.

Гнев я испытал не сразу. Сначала будто впал в ступор — не хотел верить в то, что мне открылось, не мог понять. На протяжении первых, самых страшных минут это оцепенение защищало меня. Оно помогло мне ободряюще улыбнуться мисс Рейд, взять себя в руки, перед тем как вернуться в коридор, и кивком поздороваться с охранниками в дальнем его конце. Ярость нахлынула позже, когда я шел по длинным коридорам замка, который мог бы принадлежать нам с Эллой. Только оказавшись наедине с самим собой в своей заставленной книгами комнате, я заплакал.

Сейчас мне почему-то кажется, будто события вчерашнего дня произошли столетие назад — гораздо раньше, чем суд над Эллой и смерть Эрика. Как будто с тех пор промчались годы, хотя на самом деле еще вчера я сидел за столом и плакал среди обломков воспоминаний о нашем с Сарой общем прошлом — снимков в серебряных рамочках.

Позже я отправился в гостиную: знал, что Сара вскоре явится туда, чтобы вместе со мной выпить чаю.

Я был спокоен. Мысль о том, что все разложено по полочкам и я должным образом подготовлен, умиротворила меня. Я не доверял своей выдержке; даже тогда, зная правду, понимал, какую власть надо мной имеет жена. Глупо было бы надеяться, что мне удастся выдержать целую ночь слезных объяснений, не утратив при этом решимости. Потому, если уж я задумал действовать, надо было осуществить свое намерение немедленно. Я черпал силы в воспоминании о Саре, тихим, спокойным голосом сообщившей, что Элла повесилась в больнице и мне не стоит читать ее письмо, чтобы не расстроиться.

Я ждал Сару в гостиной, меня окружали ее вещи, и я рассматривал их: книги, бумаги, фотографии. Снимок, сделанный на крестинах Адели, стоял у нее на столе. А вот я кланяюсь публике на заключительном вечере конкурса Хиббердсона — она неспроста хранила у себя эту карточку. Мне не верилось, что женщина, которой принадлежали все эти милые, невинные вещи, с которой я на протяжении долгих лет делил свою жизнь, ради спокойствия которой я столь многим пожертвовал, могла совершить такое. Даже тогда я еще надеялся, что ошибся, страстно желал, чтобы она убедила меня в своей невиновности.