— У Котума есть дочь на соседнем хуторе, — сказал Тур вслух, — хоть что-то. Потому что это важно, понимаешь, Сири, что кто-то будет заботиться о хуторе, и дело не пойдет псу под хвост.

Он протянул ей передние ноги марципановой свинки и сам попробовал. Пиво осело жарким осадком в его пальцах, ему пришлось их тщательно проверить — крепко ли они держатся на ладони. Скоро все пройдет. Хорошее, сильное и кратковременное пивное опьянение. Он уже давненько не выпивал. В прошлый раз пустые бутылки он выкинул в уличный туалет, и в этот раз поступит так же, хотя сюда никто и не заходит. Он отдал Сири остатки марципана одним куском и основательно почесал ее за ушами.

— Моя умница, — прошептал он. — Лучшая свинка. Лучше всех марципанов в мире.

Он изолировал отца, закрыв дверь, тот по-прежнему не поел. Наверное, стоит все-таки дать ему немного картошки и кровяного пудинга, с двумя больными на хуторе ему не сдюжить, а чтобы совсем помереть с голоду, нужно много времени. Тур почистил картошку, положил ее в воду, вскипятил, потом постоянно подходил, поднимал крышку и тыкал вилкой, слушая «Радио-Один» и программу, вещавшую обо всем, что касалось Рождества и счастья. Опьянение уже почти прошло, и он подумал, какое настроение сейчас у Котумов. Там, наверное, тоже готовят еду. Еда — отличный способ хранить молчание, и пока готовишь, и пока ешь. Пошел снег, широкими толстыми хлопьями, парившими в воздухе. Пусть полетают еще чуть-чуть, а потом он займется уборкой. Он не будет рассказывать матери о мальчике, пока она опять не поправится и не захочет знать все. В любом случае, он не упомянет Маргидо, даже если она будет настаивать.

Картошка была все еще жесткой в серединке, а сверху уже начала расползаться, делая воду мутной. Он выключил огонь, разрезал каждую картошину пополам, щедро смазал маргарином сковородку. Нарезал кровяной пудинг на куски, разложил их рядком на столе, достал сироп. Он почувствовал, что проголодался. Хотел сначала поесть сам, потом подняться к матери и оставить отцу остатки. Тот, конечно, почует запах из гостиной, услышит бренчание кастрюль на плите. Пудинг был с изюмом.

— Это вкусно, представь себе. Кровяной пудинг с сиропом и жареная картошка. А пудинг с изюмом!

— Ты его…

— Конечно.

— …купил?

— Да.

— Но у нас же есть…

— Я не мог шариться по морозилке. Ты же начальник. Поэтому, пока не поправишься, придется есть покупную еду! Дорогое удовольствие!

— Ох.

— Перестань, я шучу. Не сядешь? Возьмешь вилку сама?

— Нет.

Она была бледнее, чем рано утром, когда они вместе пили кофе. Глаза ввалились, и под ними обозначились темные круги. Она стала старухой. Вообще-то он никогда не воспринимал ее старой. Она съела два кусочка кровяного пудинга, три кусочка картошки, сироп вылился на подбородок, Тур сходил за туалетной бумагой. Когда он вытирал ей рот, она уже заснула. Он принес сока, но она не успела его попить.

— Подремли немного, — прошептал он.

Отец доел все остатки. Мог бы, по крайней мере, спросить. Для него ли оставили. Тур не обнаружил ни грязной тарелки, ни вилки с ножом, отец, наверное, ел руками прямо со сковородки. Он снова сидел в гостиной, приоткрыв дверь. Тур услышал легкое покашливание — скорее чтобы издать хоть какой-то звук, а не прочистить горло. Он плотно закрыл дверь и помыл посуду. Руки от мытья стали такими чистыми… Вечно черные полосы вокруг ногтей посерели, а твердая кожа размягчилась. А еще было приятно подержать руки в горячей воде. Как давно он принимал ванну? Они всегда стояли в углу ванны и мылись под душем. Можно как-нибудь и полежать в ванне. Хотя на это уходило слишком много горячей воды. А с этими заоблачными ценами…

Когда он опять пошел в свинарник, то отрезал с хлеба корку и еще один кусок, который раскрошил на птичьей кормушке.