— Значит, пишите себе так… Электрическая пишущая машинка изготовлена в Соединенных Штатах на заводе фирмы «Ай-би-эм» не ранее семьдесят пятого, но и не позднее семьдесят девятого года…

— Откуда тебе это известно? — как-то очень неучтиво перебил Грязнов.

— Господин генерал, — вовсе и не обиделся Моисеев, — помолчите, когда говорит специалист. Но я отвечу. Есть много компонентов — например, особенности шрифта, то есть комплекта литер, воспроизводящих в данном случае русский алфавит, а мог быть латинский либо еще какой-нибудь — еврейский или арабский, скажем. В чем особенности? Они зависят от гарнитуры, то есть от характера рисунка букв, цифр, иных полиграфических знаков, от насыщенности, наклона, наконец, размера, который у вас, у пишущих в газетах, — он указал крючковатым пальцем на Турецкого, — называется кегль, слышали, надеюсь? Кроме того, учитывается расстояние между знаками и строчками, сила давления на бумагу и множество других факторов, по которым можно сделать достаточно определенные выводы. Далее прошу особого внимания. Шрифт на машинке не родной. О чем это говорит нам? Я скажу, если вы не догадываетесь. Это значит, что автор рукописи купил себе машинку с латинским, скорее всего, шрифтом, а потом попросил мастера поменять ему буквы на русские. То есть автор был русским человеком или говорившим по-русски. Либо другой вариант: машинка была со сменными головками, понимаете? Хочешь — пиши по-английски, а хочешь — по-русски, смени вот такую насадку со шрифтом и печатай себе дальше. Но для человека, который занимается литературой как профессионал, это, по-моему, неудобно. И в пользу моего первого предположения говорит еще и тот факт, что мастер, который менял ему шрифт, был наш, отечественный умелец.

— А это из чего видно? — снова вмешался неугомонный Грязнов.

— Интересный вопрос. Вы текст глазами смотрели?

— А чем же еще смотрят? Ну, ты даешь, Семен Семенович? Может, ты интуицию какую-нибудь имеешь в виду?

— Вячеслав, я имею в виду всегда только то, что имею, уж вам пора бы и знать. А в тексте, внимательные вы мои, можете сами убедиться, буквы «м» и «о» из другой оперы, они здесь не родные. Для знающего человека так они очень даже отличаются от других букв иным рисунком очка.

— Семен, по-моему, тебя не туда потянуло? — с сомнением заметил Грязнов, пытаясь сохранить серьезное выражение лица.

Турецкий еле сдерживался от смеха, а Моисеев внимательно уставился на Вячеслава из-под нахмуренных бровей, подумал и сказал, как бы советуясь с кем-то, невидимым его гостям:

— У меня такое ощущение, что он, этот опер при генеральских погонах, хорошо усвоил только одно значение слова «очко». Ну, максимум два. А что, и много ты с опера спросишь, в какой его мундирчик ни обряди?

Гости захохотали. Старик тоже улыбнулся и продолжил:

— Очко, Вячеслав, в нашем случае — это рисунок буквы. У каждой гарнитуры он свой, постоянный. И если перемешать разные шрифты одного кегля, то у одинаковых по размеру букв будут разные рисунки очка, это понятно, наконец? Ну, слава богу!.. Теперь по поводу «м» и «о». Они вообще выпадают из буквенного ряда. То есть можно с уверенностью предположить, что мастер, чинивший машинку, у которой отломились эти весьма употребляемые буквы — такое часто случается при интенсивной работе, — не очень старательно сделал свое дело. Он припаял буквы почти точно на их место, почти, понимаете? Поэтому и строчка получается тоже почти ровной. Но… не совсем. А делать «почти» — это умеют только у нас, уж поверьте моему опыту, — печально вздохнул Семен Семенович и опустил нос на грудь.