— Да, у нас на коллегии в министерстве недавно стояли и эти вопросы. Я вижу, крепко взялись за незаконное строительство, которое без соблюдения этих… правил. Так что ты, Федор, будь в следующий раз поаккуратнее. А вот если хороший адвокат понадобится, ты не стесняйся, обращайся, у меня есть просто отличный мужик.

— Ну, спасибо хоть на добром слове, — усмехнулся Кулагин. — А встретиться я с тобой хотел не по этому вопросу, это мой, так сказать, частный. Ты сейчас напомнил тот материал в газете, о котором мы говорили. Ну, из-за чего у нас сыр-бор возник. И я тогда высказал мысль, что было бы неплохо остановить то дело, не дергать газету и ее авторов.

— Так как же забыть, когда это у нас чуть ли не вчера было!

— Верно. А мне казалось, что уже не меньше недели прошло, вот время! Да, так я знаю, что твой приятель Турецкий всякие доказательства собирает. Вот я и подумал, а почему это мы никогда честных людей не защищаем, а? А если на себе рубашки рвем, то за каких-нибудь подонков, которые и доброго слова не стоят?

— Ты кого-то конкретно имеешь в виду?

— Нет, я пока — вообще. А если касаться частностей, то я бы тебе вот что сказал. Этот Степанцов — непростая фигура. Его усиленно тянут в Председатели Высшего арбитража, потому что, говорят, он устраивает Президентскую Администрацию. А тот, который у нас сегодня, Васильцов, что ли, не устраивает. И этот газетный скандал очень неуместен, потому, что случился не вовремя. Потом, позже, и вопросов бы не было, наоборот, сказали бы, ряды свои очищаем! Мы это умеем, сам знаешь, не зря же в МУРе сидел добрый десяток лет.

— А чего ты-то в такую политику полез? Не понимаю, спокойная жизнь надоела? — мрачно усмехнулся Грязнов.

Ему напоминание о чистке в МУРе, которую он сам же и затеял и проводил, было все же неприятно, поскольку вольно или невольно, хочешь ты того или нет, где-то ставило под вопрос и его собственную судьбу. Если по большому счету…

— Да я вдруг подумал: а что в нашей жизни изменится, если одним сукиным сыном в судебных органах станет меньше? Вот так прямо подумал и решил: а ничего плохого не произойдет. И, может, даже в чем-то станет лучше. Зачем я тебе это все рассказываю? А я вот хочу с твоей помощью либо ты — с моей, как тебе больше понравится, провести одну простенькую операцию, чтоб сразу снять все вопросы.

— Интересно!

— Я тебе сейчас покажу парочку фотографий и скажу, кто на них изображен. И все, и больше ничего. Но с одним условием. Ты можешь показать их своему Турецкому, но больше — никому, ни одному человеку. И будем об этих фотиках знать только мы трое. Почему я так хочу? Отвечаю. Вы с Турецким убедитесь, что человек, которого вы защищаете, этой вашей защиты недостоин. И у вас после этого отпадет дальнейшее желание катить бочку на какого-то там автора газетного материала. Даже если он и сам такой же козел, как герой его статьи.

— Ну, предположим, — задумчиво сказал Грязнов, — а тебе-то лично, Федор, какая польза?

— Во-первых, у вас появятся все основания убедить начальство в том, что дальнейшее расследование лишено здравого смысла. Ну, представь себе, вы общественность убедили, а мы на следующий день публикуем в самой массовой газете подборку таких фотографий. Кому польза? Вам? Мне? А так мы все знаем правду, но будем молчать, спустим на тормозах.