— Бежал невероятно хорошо при таких сильных соперниках, — заметил я.

— Не те для него скачки, — произнес Окни. — Понятия не имею, с чего это Джек вообразил, что он может участвовать в таком классе. Слишком высок для него, это очевидно.

— Ну, до поры до времени, — рассудительно заметила Изабелла.

— Дорогая моя, но ты же ничего в этом не смыслишь!

Изабелла лишь улыбнулась — вот стойкость духа. Исключительная натура.

Только тут до меня дошло, что Окни, похоже, ничуть ее не подавлял. Да, он был с ней груб, но она игнорировала его выпады, ничуть не смущалась, ничуть не огорчалась. Очевидно, она до какой-то степени была ему ровней… и оба они об этом знали.

Флора, набравшись храбрости, заявила:

— А я считаю, что лошадь бежала просто отлично! — и была вознаграждена снисходительно-жалостливым взглядом свысока.

— Он сражался до конца, — с восхищением сказал я. — О нет, этот скакун определенно борец по природе!

— Четвертый, — веско произнес Окни, словно само по себе быть четвертым подразумевало отсутствие характера и стойкости. Все же любопытно, подумал я, отдает ли этот человек себе отчет в том, как порой некрасиво выглядит.

Прозвучал колокол — сигнал к тому, чтоб лошадей выводили с парадного круга. Окни сделал порывистое движение, которое было воспринято всеми как приглашение вернуться в ложу. Там он наконец занялся разворачиванием заждавшихся бутербродов. Впрочем, решив не слишком обременять себя этим делом, просто подтолкнул тарелки к Изабелле, давая ей знак довершить начатое. Зато он сам разлил скупые, точно отмеренные порции напитков и буркнул, что мы можем сесть за один из столиков, если хотим, конечно. Все мы сели. Все мы неспешно и деликатно начали есть, маскируя голод.

Подобное празднование окончания забега сделало бы честь любым похоронам. Но постепенно угрюмость покинула Окни, он ожил и начал отпускать замечания, свидетельствовавшие о том, что он, по крайней мере, понял, что произошло, пусть даже это и не доставило ему радости.

— Он потерял боевой задор, вот что, — заявил он. — В июле, когда он выиграл, шаг у него был более размашистым. Куда как напористей… Главная и единственная проблема с двухлетками. Думаешь, что у тебя чемпион мира, а он вдруг начинает развиваться неравномерно.

— В будущем году он может показать лучшие результаты, — попытался утешить его я. — Разве вы не собираетесь оставить его? Может, все же стоит попробовать?

Окни покачал головой.

— На той неделе пойдет с торгов. Я очень хотел выиграть сегодня, чтоб поднять цену. Джек знал… — снова явный оттенок неудовольствия в голосе. — Ларри Трент мог бы его взять внаем. Вроде бы он считал, что задор у лошадей может вернуться с окончанием роста, но я рисковать не желаю. Продаю, а потом покупаю однолеток, вот моя политика. Каждый год новые скакуны. Так оно интереснее.

— Получается, у вас почти нет времени привязаться к ним, — нейтральным тоном заметил я.

— Это верно, — кивнул он. — Стоит начать распускать сантименты, и денежки твои, считай, вылетели в трубу.

Я вспомнил, с какой любовью и нежностью относился отец к своим лошадям. Как бережно и внимательно ухажившг за каждой на протяжении многих лет, как научился понимать каждое их движение. И особенно любил ту лошадь, которая в конце концов его и погубила. Да, деньги в трубу, зато какой безграничной радостью были вознаграждены его расходы и усилия. Чего, видимо, не дано было познать Окни.

— Этот чертов жокей послал его вперед слишком поздно, — заметил Окни, впрочем, достаточно беззлобно. — У лошади были еще резервы, даже в конце.