Прошла ещё неделя, и его учитель начал приносить с собой разное оружие. В один день это были палицы, или цепы, а в другой это мог быть посох, или двуручный меч. В каждом случае, как только Грэм чувствовал, что начинает к чему-то приноравливаться, Сайхан менял тренировку. Иногда они надевали тяжёлую кольчугу, а в другой раз — только обычную одежду.

Постоянные перемены порой вызывали стресс, но каждый раз, когда Грэм чувствовал фрустрацию, его учитель останавливался, и снова заставлял Грэма медитировать.

В целом это были самые причудливые тренировки, какие Грэм только мог представить.

— Вы не даёте мне ни в чём достигнуть мастерства, — пожаловался он однажды, в один из тех редких моментов, когда его учитель позволил ему говорить свободно.

— Мастерство — иллюзия, которая лишь приведёт тебя к гибели.

— Тогда мне было бы лучше вообще ничему не учиться, — с сарказмом сказал Грэм.

— Я большую часть жизни сражался, и я видел многих «мастеров». Они ничем не отличаются от всех остальных, и они часто гибнут от руки того, кто никогда прежде не держал в руках меч. Мастерство даёт начало уверенности, а уверенность ведёт к самонадеянности. Ты должен научиться достаточно, чтобы быть уверенным с любым оружием и в любом месте или в любое время — но каждый бой должен восприниматься так, будто это первый и последний бой в твоей жизни.

Когда я встретился с твоим отцом, он уже был мастером меча, и его навык владения клинком всегда был выше моего, однако в наших поединках он редко одерживал верх. Знаешь, почему?

Грэм удивился тому, что услышал от этого рыцаря признание хоть в какой-то неполноценности, но он уже достаточно узнал, чтобы «почуять» ответ, хотя не мог его выразить. С минуту он силился найти ответ, прежде чем сказал:

— Из-за меча.

— Да. Он сражался мечом. Его всю жизнь учили сражаться мечом, и он был великолепен. Но в бою дело не просто в мече — нужно учиться сражаться с большим, весь мир — твоё оружие.

Даже лёгкая критика по отношению к отцу его раздражала, но его раздражение смягчалось комплиментом Сайхана. Грэм ни разу не слышал от Сайхана ни в каком контексте слово «вликолепный». Он мог иногда говорить «хорошо», но это случалось очень редко. Обычно похвала старого ветерана принимала форму нейтрального выражения, указывавшего на то, что Грэм мог быть не совсем безнадёжным.

Когда они закончили тренировку на тот день, он подождал, пока они не пошли обратно, и задал новый вопрос:

— Вы с отцом ладили?

Сперва Сайхан не ответил, потратив полминуты на размышления:

— Поначалу — нет.

— Но потом — да?

— Я считал его глупцом, но позже научился его уважать. Прошли годы, прежде чем я понял, почему он мне не нравился.

Они почти достигли донжона, прежде чем он пояснил свою ремарку:

— Он мне не нравился потому, что он всё ещё верил — в хорошее и плохое, в добро… и зло. Я махнул рукой на людей, жил лишь для удовлетворения своей чести, отдав всё в жертву жёсткому кодексу.

— Ты передумал?

Сайхан вздохнул:

— Да, но только в самом конце. Ему пришлось умереть, прежде чем я усвоил урок, которому он учил.

— И ты пытаешься научить ему меня? — спросил Грэм, смутившись ещё пока задавал этот вопрос.

Старый воин засмеялся:

— Ха! Нет, этому я научить не могу, да и тебе не нужно этому учиться.