Мать накрыла ладонью свою рюмку.

— Нет-нет, я не могу. Не заставляй меня, Гастон, я уверена, что мне будет нехорошо.

Отец недовольно поморщился и сказал Жюльену:

— Последнее время мать не ест, не пьет. Я просто не понимаю, как ее еще ноги носят.

— Не тебе бы говорить!

Жюльен посмотрел на родителей.

— Верно, — сказал он, — вид у вас у обоих неважнецкий. Честное слово, не скажешь, что вы жили дома и горя не знали. Можно подумать, что вы проехали больше километров, чем я.

Старики с улыбкой покачали головой, смотря на сына, который намазывал вареньем большой ломоть хлеба.

61

Отец пошел прилечь. Оставшись одна с Жюльеном, мать не сводила с него глаз. Она убрала со стола, не приняла только кофейных чашек и коробку с печеньем, ту, где на крышке изображены ветряные мельницы. Жюльен съел четыре оставшихся печенья и сказал:

— Знаешь, я все еще голоден.

Любо было смотреть, как он уписывает за обе щеки. Менее чем за час он съел больше, чем отец с матерью за всю прошлую неделю.

— Печенья больше нет, — сказала мать, — хочешь, я открою еще банку варенья?

— А яиц больше нет?

— Но ведь ты сейчас ел сладкое.

— Ну так что ж такого!

Он съел три яйца и еще варенья, а потом персики и сливы.

Мать не притронулась ни к сладкому, ни к фруктам. Но сегодня для нее это не было лишением. Ей еще меньше, чем все эти дни, хотелось пить и есть. Она смотрела, как ест Жюльен, и по всему ее телу разливалось приятное тепло. Она с таким удовольствием дала бы ему еще всего-всего, и побольше, и повкуснее. Все время она повторяла про себя: «Благодарю тебя, господи… он возвратился… Благодарю тебя за то, что ты вернул мне его».

Ей не хотелось говорить. На ум приходили все новые и новые вопросы, но она отмахивалась от них: «Потом, потом… Теперь у нас много времени… у нас много времени впереди».

Стояло лето, за окнами, разомлев в знойном безмолвии, дремал сад. Доброе, хорошее лето, оно позаботилось обо всем. Была война. А теперь она уже далеко. Да в конце концов не такая уж это была злая война, раз она пощадила Жюльена.

Мать не могла ни о чем думать. Не та у нее была голова, чтобы думать. А впрочем, сейчас у нее вообще не было головы, у нее было только сердце, которое теперь снова билось нормально.

Продолжая уплетать фрукты, Жюльен спросил:

— Скажи, почему ты не хотела, чтобы я рассказал о своем путешествии папе?

— А это правда, что ты прокатился к морю, вместо того чтобы поскорее вернуться домой? — спросила она.

— Но это удлинило мой путь всего на несколько километров, а на море я провел только четыре дня…

— Четыре дня… четыре дня.

Мать несколько раз почти про себя повторила эти слова. Она мысленно заново переживала те четыре дня. И все же она, не отрывая глаз, смотрела на сына, и ей хотелось обнять его, сказать ему спасибо за то, что он вернулся; спасибо за то, что заставил ее ждать; спасибо за то, что позволил ей…

Но вдруг она вспомнила об отце, о том, что эти последние дни он не жил, а мучился, о тоске, которая не покидала его. И тут же она вспомнила, что, когда Жюльен был ребенком и она прощала ему любую выходку, отец говорил: «Он плюнет тебе в лицо, а ты скажешь ему спасибо…»

А сейчас она шептала про себя: «Господи, чего бы я ни сделала, только бы он был жив, только бы сидел здесь, рядом со мной, и ел фрукты из нашего сада!..»

Она постаралась придать строгость голосу и спросила:

— А ты не подумал, когда был там, у моря, что мы волнуемся?

— Но вы ведь знали, что я уехал на юг… мне же ничего не грозило.